И Готье, нежный, хоть и немного отстраненный, как всегда, снова пишет песни, не ворчит на Ингрид… Уже одни эти изменения радовали Соню, так как обычно, что бы она ни делала, Готье был всегда недоволен. Она могла спокойно класть голову к нему на плечо, когда они ехали куда-нибудь, и он не возражал, не дергал плечом, не говорил, что у него затекла рука. Он улыбался и говорил, что Иня снова сюсюкается. Он улыбался! Ингрид бы подумать, что это совсем не так нормально и необычно и за все эти два с лишним года, что они вместе, он таким в общем-то и не был. Но она ничего не замечала, и прежде всего потому, что ей это было неинтересно.

То, как все выглядело сейчас, совпадало с тем, о чем она долго и безуспешно мечтала. Ингрид старалась не шевелиться, не открывать глаз, не убирать ладоней с ушей — она была счастлива и не собиралась расставаться со своими иллюзиями. Зато кое-кто рядом внезапно начал прозревать, и это был Володя. Ему хватило готовности видеть вещи такими, какие они есть. А вещи были простыми.

И Готье, и Элиза светились от счастья. Они были спокойны и безмятежны, бесконфликтны и сговорчивы, улыбчивы и терпимы именно оттого, что были счастливы.

Не будь они так счастливы, особенно Готье, — не будь он так счастлив, он вел бы себя совершенно по-другому. Он бы злился, требовал все поменять, гнал бы прочь от себя Ингрид, портил бы всем нервы, а не улыбался бы, как влюбленный дурак. Таким, как сейчас, Володя Готье вообще не помнил. Все раздражающие мелочи, проблемы, которые неминуемо сопровождают такие вот гастроли — все, очевидно, перекрывалось для Готье теплом и светом этого счастья. И не Ингрид — это точно — была источником этого счастья. Готье не светлел, не начинал сиять ярче, когда она входила в комнату, и не огорчался, когда она уходила. Он, если вглядеться, едва замечал ее присутствие, и сейчас она была для него не больше, чем еще одним элементом декораций.

Зато когда в комнату входила Элиза, лицо Готье менялось, оно начинало светиться изнутри. Это было очевидно, и Володя не понимал, почему никто этого не замечает. Возможно, потому, что никому не было до них дела? Леший хотел еще пивка. Стас был готов присоединиться к нему. У Яши от гастрольной жизни разыгрался гастрит, и он мечтал только о домашней пище.

Ингрид была настолько слепа, что радостно улыбалась и шептала нежности на ухо Готье.

Вот они и не видели ничего. А Володя бы хотел, чтобы лицо молчаливой Элизы освещалось радостью, когда он, Володя, заходил в автобус. Собственно, он и в гастроли-то эти отправился, питая себя большими, хоть и ни на чем не основанными надеждами. Он собирался добиться ее любви и теперь только корчился от боли, когда замечал, как обмениваются взглядами Элиза и Готье.