Окна на обе стороны: с одной — немного видна Красная площадь, с другой — с восьмого этажа особенно хорошо — дома-книжки на Новом Арбате и высотка на Краснопресненской, и половина Москвы, конечно.

Дом тоже жил двойной жизнью, как и Соня. В проходе под аркой, на трубе газопровода, постоянно собирались голуби, целые толпы, целые тусовки голубей — они грелись от трубы, наслаждаясь покоем и полумраком арочного проема. Вход в подъезд был со двора, и там кончалась монументальная пафосность серой постройки с колоннами на последних двух этажах. Тут начиналась реальная жизнь, тут дом становился совсем другим — со старой подъездной дверью, с обшарпанным, давно никем не ремонтируемым подъездом, с гремящим лифтом в железной, сетчатой клетке.

Эта внутренняя нищета тем сильнее контрастировала с внешним фасадом, чем больше квартир продавалось в руки новых избранных мира сего. Старые двери сменялись на новые, дорогие и крепкие, окна одевались в стеклопакеты, но до подъезда и лифта никому не было никакого дела. Подъезд был ничей, то есть муниципальный.

Сонина соседка — одинокая, очень пожилая женщина, в прошлом жена высокопоставленного чиновника, жила одна-оденешенька, и ей не было никакого дела до того, что происходит с Соней.

У соседки была маленькая пенсия и большая квартира, и еще она держала кошек. Звали соседку Сара Лейбовна. Она ходила по улицам старой Москвы в древнем, замызганном красном кашемировом пальто даже летом, не закрашивала седину и разговаривала вслух сама с собой. Она наотрез отказалась покидать Москву и переезжать к родственникам в Тель-Авив. Даже ценой одиночества. Даже ценой прогрессирующего старческого слабоумия.

Родня пыталась ее образумить. Саре Лейбовне обещали любовь, хороший уход и личную комнату с выходом в садик — в обмен на метры на Тверской. После таких разговоров в квартире Сары Лейбовны появлялась еще одна подобранная на улице кошка. Когда стало ясно, что урезонить ее не получится, ей перестали высылать деньги. Сара Лейбовна жила на пенсию, ходила по знакомым улицам и постепенно забывала о родне. Неудивительно, что она даже не прислушивалась к тому, что происходит за стеной, да и стены в доме к тому же были толстые.

Итак, Соня была полностью предоставлена самой себе, и в этом, собственно говоря, не было ничего странного или ненормального.

В конце концов, девочке исполнилось семнадцать, она стала совсем взрослой, и ей можно было доверять. Она не забывала звонить, не сваливала грязную одежду в кучи, не собирала в квартире шумные вечеринки, и вообще — ее просто не было видно, так чего волноваться-то? Она же всегда была такая — молчунья. Невидимка. Летучий Голландец, который всегда кто-то где-то видел, но не утруждался приглядеться.