Он не был рассчитан на туристов и демонстрировал это всеми доступными способами — отсутствием меню на английском, отсутствием красочных фотографий еды, отсутствием улыбок на лицах официантов. Это был ресторан для своих, с хорошей едой и плохой старой мебелью. Столик, за который усадили Соню и Ингрид, раскачивался, одна ножка была короче оставшихся двух. Они сели на улице, было тепло, хоть вечер уже и принес некоторую прохладу.

— Хорошее место? — уточнила Ингрид, с сомнением стряхивая крошки с хлопковой скатерти в крупную красную клетку.

— Ага, — кивнула Соня, улыбаясь.

Сейчас, как никогда раньше, Ингрид была самой собой, с этой комичной готовностью принести себя в жертву и присесть на плетеный ротанговый стул.

— Ладно, приходилось сидеть и похуже. Помнишь это жуткое место в Казани, которое они называли столовой?

— О да! — хмыкнула Соня.

Ингрид лениво перелистала меню, потом закрыла его.

— Я не знаю французского. Все как-то не соберусь за него сесть. Антошка знает и французский, и итальянский, так что я всегда могу объясниться через него. Но вообще надо. Нужно же как-то себя развивать, верно?

Ингрид щебетала за двоих, а Соня только смотрела на нее и улыбалась. Она была на самом деле бесконечно рада видеть ее снова, такой прекрасной и живой. Носить в себе память об израненной женщине, обездвиженно покоящейся на больничной койке, было непросто.

— Ну а ты как? Ты тут в отпуске?

— Нет. — Соня покачала головой.

— Ты музыку-то забросила? — спросила Ингрид, которая до сих пор полагала, причем совершенно искренне, что Соня — прирожденный музыкант.

— Ну и правильно! — Ингрид кивнула.

Официантка подошла к ним почти сразу. Она знала Соню, даже как-то с ней общалась, рассказывала о своем молодом человеке. Он был коммунистом и считал, что все нужно взять и поделить, совсем как Шариков. Девушка была возмущена, она не хотела ничего делить. У них и делить-то пока было нечего, но молодой человек был красивый и хороший, и девушка размышляла, что же ей делать. Во Франции сейчас либо в коммуниста упрешься, либо в эмигранта. Сложно все. Соня ее всегда слушала и улыбалась, и ее здесь теперь считали за свою. Через несколько минут на их столе появился чесночный хлеб и две чашки ароматного кофе.

— Боже, какая прелесть! Они что, пекут сами? — восхитилась Ингрид, стоило ей откусить кусочек.

Соня кивнула. Сама она не была голодна, но кофе отпила с удовольствием.

— Надо будет сюда Антошку притащить. Он все хочет открыть французский ресторан в Москве. Я ему говорю: ресторан будет требовать внимания. А мы в Москве бываем раз в полгода. Все же разворуют! Это ж Россия. Он, дурачок, пересидел в Европе, у него все понятия сдвинулись.