Некоторое время мы молчали. Мужчины переглядывались и вели, казалось, немой диалог.

— Если Серж попал в руки обер-полицмейстера, мы до него не доберемся, — Георгий нарушил тишину первым.

Он все еще говорил про службу «мы». Интересно, замечал ли он это сам?..

— Я попробую что-нибудь придумать, — Михаил растерянно провел ладонью по затылку. — Но без тебя... Его высокопревосходительство ни к кому кроме тебя не прислушивался.

— Миша... — предостерегающе начал князь.

Он мотнул головой и сцепил зубы, а потом выдавил из себя принужденную улыбку. Она получилась болезненной, больше похожей на оскал.

— Ничего, держалось же как-то Третье отделение без меня раньше. Выстоит и теперь.

У меня в животе все скрутилось в тугой узел, пока я наблюдала, как храбрился Георгий. Потом Михаил уехал, а муж отправился прокатиться верхом. Посреди зимы. По снегу и заметенным тропинкам в небольшом лесу, что окружал имение.

Я стояла у окна в гостиной, наблюдая за тем, как во дворе конюший подводит к князю жеребца. Там меня нашла княжна Елизавета, кутавшаяся в теплую шаль.

— Брат грезил службой с малых лет, — тихо сказала она, остановившись рядом со мной и также глядя в спину умчавшемуся Георгию.

Он уже пустил жеребца в рысь, направляясь к лесу. Снег летел из-под копыт, поднимаясь белыми облаками.

— Он был так счастлив, когда получил Андрея Первозванного, — добавила Елизавета еще тише.

Ее голос подрагивал, словно она боролась со слезами.

Я молчала, крепко сцепив пальцы, не в силах найти слов. В горле стоял ком, а сердце сжималось от невыносимой жалости — к нему, к нам обоим.

Я прикусила губу. Я могла представить, как была важна для князя служба. Он храбрился и тщательно скрывал свою тоску, но визит Михаила и поимка Сержа, казалось, вскрыли свежие, едва затянувшиеся раны. Георгий снова почувствовал то, чего был лишен. На мгновение вспомнил, как было раньше. И как уже никогда не будет...

Если бы я могла что-то сделать для него — я бы сделала. Я бы даже к отцу на поклон поехала без малейшего промедления. Но муж сам запретил мне вмешиваться. Он не примет от меня такой шаг. Он привык бороться в одиночку и привык скрывать многое за хмурыми усмешками.

Конечно же, князь вскоре вернулся в особняк. И вел себя так, словно ничего не случилось. Шутил, обедал с нами, улыбался. Но я знала, что его улыбки — не настоящие. За ужином он говорил о пустяках, рассказывая забавные истории со времен службы в войске. Но в какой-то момент, когда он думал, что никто не смотрит, его взгляд затуманивался, становился горьким и тоскливым.

Вечером Георгий уговорил Елизавету устроить нам домашний концерт, а ночью, оказавшись в постели, любил меня так же сильно и страстно, как и каждую ночь.

Когда он уснул, я долго не могла сомкнуть глаз.