Сухие клены и дубы стояли вдоль дороги, величественные и печальные в своём осеннем убранстве.

Я наблюдала за природой, пытаясь отвлечься от мыслей о предстоящем венчании, и поглаживала пальцами вышивку на подоле платья. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем экипаж, наконец, замедлил ход и остановился напротив церкви — скромной, со слегка потемневшими от времени белыми стенами и небольшими куполами, поблескивавшими в свете солнца.

Невольно я задержала дыхание и почувствовала, как Кира Кирилловна на мгновение сжала мою ладонь. Сперва экипаж покинула Соня, затем она и лишь потом я.

На мгновение мне показалось, что время остановилось, и только шум от порывов осеннего ветра, шуршащего в листьях, нарушал тишину. Я опустила взгляд, собираясь с мыслями, и, поправив подол платья, элегантно вышла из кареты.

Князь Хованский, одетый в строгий чёрный фрак, стоял прямо передо мной. В его глазах мелькнуло что-то, напоминающее смесь восхищения и облегчения, когда он меня увидел. Я замерла, ощущая, как легкое волнение покалывает кончики пальцев. Князь, слегка поклонившись, сделал шаг вперёд и протянул мне руку в черной перчатке

— Добро пожаловать в Архангельское, княжна, — тихо произнес он.

Я лишь кивнула и впервые обратила внимание на графа Каховского, который стоял за спиной князя. Он поклонился, и я ответила рассеянной улыбкой. Значит, он и Кира Кирилловна будут нашими поручителями и подтвердят своими подписями акт венчания в метрической церковной книге.

— Идемте, — князь Хованский, удерживая мою руку, повел меня к церкви.

Соня, подхватив фату, поспешила следом.

Внутри царил полумрак и покой.

Звуки снаружи — шелест листьев, скрип колес, далекие голоса — стихли, уступая место тишине, наполненной ароматом воска и хвои. Свет свечей танцевал на старинных иконах в деревянных рамах, создавая золотистые отблески.

Но вместо спокойствия я почувствовала лишь, как усиливалось внутреннее смятение. Кажется, князь это заметил, потому что обернулся, чтобы встретиться со мной взглядом и чуть сильнее сжал мои пальцы, закованные в белоснежную атласную перчатку, словно в броню.

Следующие несколько часов слились в одно бесконечное, аляповатое пятно.

Служба шла очень долго, и то ли от волнения, то ли от острого запаха ладана на меня накатила тошнота. Стало трудно дышать, воздуха не хватало, а тяжелый полумрак внутри церкви уже перестал казаться приятным. Корсет давил нестерпимо, как и всегда. Я чувствовала, как его острые края врезались в тело. Я устала стоять, и затекла рука, держащая свечу.

Под самый конец я уже была близка к обмороку и буквально повисла на руке князя, когда нам разрешили друг к другу прикоснуться.