Так ведь дурень дурнем, только что ложку в ухо не тащит…

Она высмотрела в толпе еще одно лицо.

— Ванька, а ты ж умный мужик, тебя-то чего сюда принесло?

«Ванька» с седыми нитями на висках, но еще крепкий, почесал бороду.

— А я чё, я со всеми…

Вокруг захихикали, и он развел руками:

— Затмение какое-то нашло, баб Марья.

Нянька едва заметно пихнула меня в бок. Я поняла ее. Толпа страшна своей безликостью — и в этой безликости может творить величайшие преступления. Но порой способна и на удивительную мудрость, если найдется подходящий вожак.

— Иван… — Я указала на мужика. — Нянька моя говорит, ты человек умный, а она в людях не ошибается. Выйдешь, скажешь за всех, что вас так растревожило, отчего за топоры да вилы взялись?

Мужик заозирался, явно колеблясь. Толпа загудела. Кто-то понукал «парламентера», кто-то пытался отговорить.

— Да чё с ней балакать, она же барыня, народу не знает, — воскликнул все тот же визгливый голос.

— Ты, Яшка, помолчи, — оборвала его какая-то баба. — Наговорил уже. Иди, Ванюша, скажи за все обчество.

— А староста где? — выкрикнул кто-то еще.

Из толпы начал проталкиваться еще один мужик, постарше, но не старик. Его появление, кажется, подбодрило Ивана.

— Один я, барыня, не пойду. Ежели ты всерьез поговорить хочешь, то дозволь вон старосте да еще мужикам, которых мир уважает, выйти. Да пообещай, что невредимыми со своего двора уйти дозволишь.

Я сняла с шеи «образок» — пламя с тремя языками, который Марья упросила меня носить с тех пор, как узнала о моей беременности. Показала его людям, поцеловала.

— Клянусь, что ни я, ни мои люди не задержат и не обидят переговорщиков, если и вы не обидите меня деянием или пусть покарает меня и моего нерожденного ребенка.

Люди переглянулись. Федор Игнатьевич перевел:

— Если в запале кто барыню ругательски обругает, ничего не будет. Но кто попробует руки распустить — самолично шею сверну, и слова барыни это не нарушит.

Виктор едва заметно усмехнулся. Я поняла его: ни он сам, ни Федор Игнатьевич не могли считаться «моими» людьми. Но я надеялась, у мужа хватит здравого смысла и выдержки не испортить мне игру. Не за красивые же глаза его выбрали председателем дворянского собрания!

Староста вышел первым, за ним Иван. Люди в толпе зашептались, выбирая остальных. Кто-то подтолкнул вперед высокого мужика с седеющей бородой:

— Михей пусть идет, он грамотный.

— И Степан, — добавил кто-то, — у него семеро по лавкам, он за всех отцов постоит.

Пятым неожиданно вытолкнули того самого Яшку-косого. Тот заозирался, но люди сомкнулись и юркнуть в толпу не вышло. Я сделала вид, будто не заметила его метаний.

— Что ж, пожалуйте во двор.

Виктор и Федор Игнатьевич напряглись, но толпа не попыталась прорваться за переговорщиками. Кованые ворота закрылись снова.