Но это оказалось только первое и весьма ошибочное впечатление, уже опосля стало ясно - мне здесь, в суровом мрачном замке, вовсе не рады. Магистр Аттикус привечал тех, кто все обучение оплачивал да еще и пожертвования университету делал, вот им тут был почет и раздолье, послабления и помощь.

Остальным приходилось выживать.

Именно выживать. Нас, тех, кто не оплачивал обучение самостоятельно, сажали в конце аудиторий, сходу подчеркивая наше непрезентабельное положение. Наши работы проверялись с наибольшим чаянием. Нам нельзя было пропустить ни одной лекции, получить оценку ниже девяноста баллов из ста, появиться на территории университета после одиннадцати часов, оказаться в общежитии противоположного пола и еще сотни “нельзя”, “недопустимо”, “жестоко карается”. Нас селили практически на чердаке, мотивируя это тем, что проживание в университете дорого, а мы и так на иждивении. Поэтому в моей комнате, которую я поначалу делила с четырьмя соседками, летом - днем было невозможно находиться, а зимой - ночью можно было фактически замерзнуть. К сожалению, на этом трудности не заканчивались, точнее даже только начинались. У трудностей были красивые, выправленные магически лица, спесь, оставленная поколениями прославленных предков, дорогие шубы и мантии, не чета нашим форменным, потрепанным и поношенным, что нехотя выдавал завхоз раз в году по осени, и непонятное лично мне желание истребить “отребье”. Иначе они нас и не называли.

- Э, отребье, тебе не место в столовой!

И ты вынужден ходить есть раз в день, утром, пораньше, когда эти еще все спят.

- Давайте на отребье потренируемся!

И все приемы боевой магии отрабатывают на тебе.

- Эй, отребье, от тебя воняет!

И ты сидишь у приоткрытого окна, ледяной ветер продувает насквозь, зато господам “не пахнет”.

Ничего удивительного, что к третьему курсу вся комната с кривым потолком досталась одной мне - девочки не выдержали и ушли из университета. И одной было так страшно ночевать, но зато теперь я могла сделать себе королевское ложе и укрыться сразу пятью одеялами… правда зимой не спасало и это.

И, вероятно, я бы тоже давно сдалась и ушла, да не просто ушла, а сбежала бы отсюда, но вся проблема в том, что бежать мне было некуда. Мать погибла родами, отец сгинул в лесах без вести, бабушка умерла, когда мне было шестнадцать, а в горе проснувшийся дар не оставил от нашей покосившейся избушки ничего, пригодного для жилья. Поэтому все, что у меня имелось - это вот эта комнатушка с кривыми покосившимися стенами и скошенным потолком. И мне частенько приходилось напоминать себе об этом, когда, сжавшись на подоконнике я захлебывалась рыданиями от очередной несправедливой обиды.