— Мы знаем, что ребенок должен быть жив, — сказал Кроули, — так что…

— Откуда мы это знаем?

— Ты думаешь, если бы он вернулся Туда, Вниз, я бы все еще сидел здесь?

— Значит, нам всего-то нужно его найти, — заявил Кроули. — Для начала просмотрим больничные записи.

Мотор «Бентли», кашлянув, завелся, и машина рванулась вперед, втиснув Азирафеля в сиденье.

— А потом? — спросил Азирафель.

— А потом мы найдем ребенка.

— Вышел на дорогу — знаешь, чем рискуешь! — заявил Кроули, и «Бентли» протиснулся между припаркованной на обочине машиной и притормозившим такси так, что между ними не влезла бы и самая тонкая из кредитных карточек.

— Следи за дорогой! За дорогой следи! А где эта больница?

— Где-то к югу от Оксфорда!

Азирафель уцепился за ручку на двери.

— Сто пятьдесят километров! Так нельзя ездить в центре Лондона!

Кроули, прищурившись, глянул на спидометр.

— Почему? — спросил он.

— Мы разобьемся! Насмерть! — Азирафель подумал и неуверенно поправился: — Развоплотимся. Что вызовет определенные неудобства, — добавил он и немного расслабился. — Ну и потом, ты можешь кого-нибудь задавить.

Кроули пожал плечами. Ангелу так и не удалось полностью вжиться в двадцатое столетие, и он не понимал, что по Оксфорд-стрит вполне можно передвигаться со скоростью сто пятьдесят километров в час. Просто надо устроить так, чтобы никто не лез под колеса. А тогда — поскольку все знали, что по Оксфорд-стрит невозможно ехать с такой скоростью — никто этого и не замечал.

Уж лучше машины, чем лошади. Изобретение двигателя внутреннего сгорания было для Кроули Божьим да… благослове… подарком судьбы, вот. В старые времена, отправляясь по делам, он ездил только на огромных конях черной масти, глаза которых сверкали, освещая путь, а из-под копыт летели искры. Этого требовал этикет. А Кроули обычно с них падал, поскольку никогда не умел обращаться с животными.

Где-то возле Чизуика Азирафель принялся рыться в россыпях кассет в бардачке.

— Что такое «Velvet Underground»? — спросил он.

— Тебе не понравится, — ответил Кроули.

— А, — великодушно кивнул ангел. — Бибоп.

— Слушай, Азирафель, а ты знаешь, что, если бы вдруг у миллиона людей спросили, каким словом они назовут современную музыку, ни один из них не употребил бы термин «бибоп»? — съязвил Кроули.

— А, вот это уже лучше. Чайковский, — сказал Азирафель, вытащил кассету и вставил ее в магнитолу.

— Вряд ли, — вздохнул Кроули. — Она провалялась в машине больше двух недель.

Тяжелый ритм бас-барабана поплыл через салон «Бентли», как раз когда они миновали Хитроу.

Азирафель нахмурился.

— Не узнаю, — признался он. — Что это за вещь?

— Это «День на скачках» Чайковского, — сказал Кроули и закрыл глаза. Они проезжали Слау.