К вечеру мне захотелось, чтобы девушка ушла и оставила меня в покое, потому что это невыносимо, я не умею так долго притворяться, а она заставляет меня рассказывать, как мы с Давидом познакомились и где

он впервые меня поцеловал.

Отлучаюсь в туалет и задерживаюсь там, поскольку мне уже хочется рыдать. Мы могли бы подружиться, если бы все было иначе. Когда возвращаюсь, слышу востoрженный визг девушки. Прохожу в гостиную и вижу, что Анита повисла на шее у Давида — она очень рада его приезду. Получается, что мне сейчас нужно тоже изобразить радость, а я напрягаюсь — расслабиться в его присутствии уже не получится.

Давид тоже искренне обнимает сестру, а та что-то ему щебечет на испанском и хихикает. Он замечает меня и впивается взглядом, не отпуская, вынуждая застыть и тонуть в его кофейных глазах. Он такой же безупречный, в идеально отглаженной темно-синей рубашке, брюках и до блеска начищенных туфлях. Но в его глазах есть что-то неуловимо новое, незнакомое. Они так же блестят и полыхают огнем, но сегодня қак-то тускло, устало, будто у него что-то случилось. Мне все равно, что кроется за этим взглядом, я просто констатирую перемену.

— Ну все, теперь обними Еву, — выдает Анита, отрываясь от брата. — Она очень скучала по тебе, я развлекала ее, как могла.

— Да неужели? — усмехается Давид, но улыбка натянутая.

Он подходит ко мне, обнимает за талию, дергает на себя, когда я пытаюсь сохранить дистанцию, и целует, всасывая губы. А меня словно парализовало. «Давай Ева, вспомни, что тебе говорила Лора, ответь ему, сделай вид что скучала», — уговариваю себя и неуверенно провожу языком по его губам. Мне не противно, отторжения Давид не вызывает.

Но мне страшно, я не могу с ним расслабиться, как раньше. Он отстраняется от меня и с подозрением заглядывает в глаза, кажется, что он уже распознал фальшь и прочел все мои мысли. Ничего не выйдет, я бездарная актриса, мое тело живет эмоциями и не умеет притворяться.

— Не буду вам мешать, — Анита подмигивает мне и быстро убегает.

Давид отпускает меня и идет к бару, молча наливает себе виски со льдом, а я разворачиваюсь и иду к лестнице, совершенно не зная, как себя вести. Я боюсь этой ночи, ведь нам придется лечь в одну постель, и известно, что он может захотеть.

— Стой! — Вздрагиваю от его голоса, но покорно останавливаюсь. — Выпей со мной, — это не просьба, а приказ.

— Я не пью, — отвечаю, смотря, как он большими глотками опустошает бокал, оставив на дне нерастаявший лёд. Впервые вижу его усталого и пьющего.

— Я сделаю тебе вкусный коктейль. Сядь, — указывает мне на диван.

Похоже, он вообще не умеет просить, только приказывать. И настолько привык, что все исполняют все, что хочет, что любое сопротивление вызывает в нем агрессию.