Начал я с того, что пробил по компьютеру его статус в нашей регистрационной системе, и дальше перепроверял каждые пятнадцать минут, пока не убедился, что задержанного вот-вот выпустят. В 16:32 все его документы были практически готовы, поэтому я побежал вниз, на парковку, и вскоре подъехал к главному входу центра предварительного заключения.

Как раз вовремя — там уже столпились люди. Симеон умел устроить ажиотаж, привлечь внимание прессы, и вот теперь у входа создалась мешанина из автомобилей, телекамер и дорогих стрижек. Когда Дончевич объявился в дверях под руку с Симеоном, камеры застрекотали, люди заработали локтями, пытаясь пробраться поближе, и вся толпа подалась вперед, как свора собак на сырое мясо.

Я наблюдал за этой сценой из своей машины. Симеон выступил с длинной прочувствованной речью, ответил на несколько вопросов, а затем провел Дончевича к черному джипу «лексусу» и увез.

Следовать за другим автомобилем несложно, особенно в Майами, где на дорогах царит вечный хаос.

Из-за пробок суеты было даже больше, чем обычно. Мне оставалось лишь держаться чуть поодаль, чтобы между мной и «лексусом» было несколько других машин.

Симеон ничем не выказывал, что чувствует слежку. Конечно, если бы он даже меня заметил, то принял бы за репортера, который охотится за Дончевичем в надежде запечатлеть кадры искренней и слезной благодарности. Максимум, что сделал бы этот тщеславный адвокат, — повернулся бы к камере великолепным профилем.

Я проследовал за ними через весь город на север, немного отстав, когда они выбрались на Сороковую улицу. Теперь я догадался, куда они направляются, и, конечно же, Симеон подъехал к тому самому дому, у которого Дебора получила удар ножом.

Я проехал мимо, сделал круг по району и вернулся как раз вовремя: Дончевич только что вылез из «лексуса» и зашел в дом.

Мне повезло: я сумел припарковаться неподалеку, так чтобы наблюдать за входом. Заглушил двигатель и стал дожидаться темноты: она наступит как обычно, и Декстер будет, как всегда, готов. Наконец-то этим вечером, после ужасно долгого пребывания в дневном мире, я был готов, воссоединившись с тьмой, упиваться ее сладкой и жестокой музыкой и даже исполнить несколько аккордов собственного менуэта Декстера.

Как медленно, тяжеловесно тонет солнце! Скорей бы ночь! Буквально чувствую, как льнет ко мне сгущающаяся тьма, как проникает внутрь, как шелестит крылами, как расправляет онемевшие от длительного безделья мышцы, готовится к прыжку…

У меня зазвонил телефон.

— Это я, — сказала Рита.

— По-моему, это изумительно… Что ты сказал?

— Ничего, — ответил я. — Что тебя изумило?

— Что? — переспросила она. — А… я все думала, о чем мы говорили.