Про сестру я знаю, так как Чатски сразу же мне позвонил. Он радовался, словно Дебора только что отбуксировала пианино вплавь через Ла-Манш.

— Деке, она поправится! Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня!

— Она что-нибудь сказала? — поинтересовался я.

— Нет… Но сжала мою руку! Она выкарабкается!

Я, конечно, усомнился, что единственное рукопожатие является убедительным признаком скорого и полного выздоровления, но все равно порадовался улучшению. Тем более что ей надо окончательно прийти в сознание для встречи с Сальгеро и отделом внутренних расследований.

И когда выпустили Дончевича, я тоже сразу узнал, потому что в промежутке между собранием в переговорной и звонком от Чатски я принял решение.

Я уже говорил, что не испытываю никаких эмоций. И хорошо. Насколько я понял из наблюдений, эмоции все только усложняют. Но за тот долгий и утомительный день я несколько раз отмечал необычное ощущение в глубине живота, вспыхнувшее сразу после того, как Мэттьюс посетовал, что я ему ничем не помог. Чувство расцветало все сильнее, пока наконец не стало похоже на жестокое несварение желудка, хотя наверняка никак не было связано с пончиком с кремом (довольно вкусным, кстати).

Нет, в эпицентре этого нового и неприятного ощущения жила мысль, которая впервые меня зацепила: мысль о том, что жизнь несправедлива.

Декстер не дурак; он знает лучше многих, что «справедливость» — относительно недавняя и глупая концепция. В жизни нет никакой справедливости, не может быть никакой справедливости, не стоит даже и рассчитывать на какую-то справедливость, поэтому-то люди и изобрели эту концепцию, пытаясь выровнять игровое поле и немного усложнить задачу хищникам.

И прекрасно! Лично мне сложности даже нравятся.

Однако, несмотря на то что жизнь несправедлива, справедливым полагается быть закону и порядку. Вся эта ситуация, что Дончевича выпустили, а Дебора валяется в больнице, вдруг показалась мне такой, ну, как бы… ладно, я скажу: несправедливой! Понимаете, наверняка можно подобрать и другие слова, но Декстер не станет юлить и изворачиваться просто потому, что правда (как обычно и бывает с правдой) выглядит довольно неприглядно.

Я остро ощущал несправедливость происходящего и невольно размышлял, как можно ее исправить.

Я размышлял несколько часов, заполняя какие-то рутинные бумаги (и успел за это время выпить три чашки довольно гадкого кофе). Размышлял за обедом средней паршивости в якобы средиземноморской забегаловке, если только считать средиземноморской кухней черствый хлеб, свернувшийся майонез и жирную мясную нарезку. Потом опять размышлял, машинально перекладывая бумаги и гоняя ручки по столу в моем рабочем закутке.