Неясные моменты, жестокие слова и бездна боли — у каждого — своя, которую было не так-то просто перешагнуть.

Пауза затянулась и он в конечном итоге не нашел ничего лучшего, чем сказать:

— Привет. Могу я войти?

В воздухе всё чаще витало преддверие весны. Дни становились длиннее, даже морозный воздух пах как-то по-особенному — пьяняще и сладко. И пусть это только казалось Еве — было неважно. Она цеплялась за мысли о том, что впереди весна и лето, и они придавали ей сил.

С того момента, как Галка привезла ей документы, внутри Евы будто что-то окончательно умерло. Поставило точку в том, что касалось её надежды. Призрачной и почти несбыточной надежды, что они с Адамом снова будут когда-то вместе.

Даже дышаться стало после совсем иначе — не так болезненно, хоть и с въевшейся навсегда отравой понимания, что Левандовскому не было до неё теперь никакого дела. Он просто избавился от неё, как от ненужной вещи, не позволил ни объясниться, ни сказать ничего в своё оправдание. Да, вина за случившееся лежала и на ней, но Ева понимала, что сделала бы ровно то же самое, если бы ситуация повторилась.

Томас, Джерри и Лучия — Ева до сих пор удивлялась тому, откуда Оля взяла имя для единственной из трёх малышей кошки — подросли, и больше у Евы не было оснований оставаться в Хрустальной. Но мысли о том, как она вернётся в Екатеринбург и что будет чувствовать при этом, не оставляли её, понуждая раз за разом прокручивать в голове всевозможные варианты.

Ева как раз размышляла о том, на какой день договориться с Олей, чтобы уехать из Хрустальной, а заодно и торжественно передать ей подросшую Лучию, которую подруга собиралась оставить себе, когда в дверь постучали.

Вздохнув, она отложила недомытую тарелку обратно в раковину, вытерла руки, грозно посмотрела на Томаса, висящего на шторе, и отправилась открывать. Это наверняка была соседка Вера Анатольевна — грузная женщина лет пятидесяти, перманентно скучающая и повадившаяся ходить к Еве то на обед, то на ужин. В последние дни они частенько проводили время вместе за разговорами. Вернее, говорила Вера Анатольевна, а Ева только кивала в ответ, не особо прислушиваясь к беседе о правительстве, ценах на картошку и каким-то чудом попавших в речь соседки биткоинах.

Открыв дверь, Ева собралась было уже пригласить Веру Анатольевну, но замерла на месте. Пальцы с силой сжали ручку двери, а улыбка, как приклеенная, застыла на губах. Ева зажмурилась, но когда открыла глаза — перед ней всё ещё стояла не соседка, а Адам Левандовский собственной персоной.

Тысяча мыслей о том, что делать, закружились в голове Евы сводящим с ума хороводом. И среди них не было ни одной относительно того, что будет лучше предпринять не в целом, а для её, Евиного, спокойствия.