Там все налажено, сыто, спокойно. Там он — партноменклатура. А на воле жизнь волчья, бегать надо, рисковать. Когда густо, когда пусто. Посидев в моей машине, посмаковав роскоши, быстренько перестроился. На то он и вор: тяга к красивой — в его понимании — жизни в нем неодолима.

Проскочили благополучно. Куцый даже ни копейки не потратил. Никто не попросил. Спали, суки, по будкам. Время ведь предрассветное, тяжелое.

Определили беглецов к Деркачу, чтобы были среди своих. Там они перелиняли с зеков на вольных. Примерно через неделю слетает первый, самый заметный слой; месяца через три — второй; а третий — могила исправит.

Я сразу узнаю бывшего зека. По тому, как держит руки, когда стоит, как сидит, курит, почесывает голову, не снимая шапку. Уверен, что и некоторые мусора обладают такой наблюдательностью.

В Толстожопинске беглецы расстались лишь с первым слоем. Потом мы повезли их дальше. Опять на трех машинах, но уже без лишней стремы. Куцый вызывал лай на себя и отбиваться должен был только башмалой и правами. Я на всякий случай зарядил ему трое водительских прав.

Аскольд сидел впереди, дышал на меня устоявшимся перегаром.

За все эти дни трезвым он был от силы несколько секунд, необходимых, чтобы разжмурить глаза и дотянуться до угодливо наполненного стакана. Он забыл, что не хотел сваливать с зоны, базлал о планах на будущее. Планах радужных, как защемленная залупа. Позавчера Аскольд закинул мне, что не прочь бы остаться в Толстожопинске. Не хватает мне мороки растаскивать Вэку с Деркачом, третий вклинивается. Аскольд, правда, намекнул, что не прочь и покомандовать, а заодно и развести заклятых френдов. Обо мне он даже не вспомнил. Получалось, жену отдай дяде, а сам иди к бляди. Объяснил ему, что в Толстожопинске будут искать в первую очередь и что ждут его кореша на Урале. Там у них столько капусты, что рубить не успевают. Так как у Аскольда волчья болезнь — никогда не бывает сытым, то сразу согласился, что Урал — это, конечно, интересно. Да, интересен хуй в сметане.

На нем сейчас темно-синий костюм, ярко-желтая рубашка и красный галстук. Еще бы щеки и нос нарумянил и — цирк уехал, клоуны остались. Слушая его пьяное варняканье, я в очередной раз проникся, какое он быдло, какая пропасть между мной и такими вот.

Не меньшая пропасть и с другой стороны. Мой удел — быть чужим среди своих и своим среди чужих. Я горжусь собой.

Последний отрезок пути пролегал по лесу. Мой «мерс» недовольно кряхтел, преодолевая колдоебины, и облегченно вздохнул, выбравшись к деревеньке в десяток домов, в которых сразу погас свет: смотрели, кто и куда едет. Дачный сезон не начался, машины бывают здесь реже, чем летающие тарелки.

Нужный нам дом выпадал из общей обветшалости. За каменным забором, двухэтажный, в иллюминации, как новогодняя елка.