У Марьюшки, или – по-уличному – Марьки, Федосьиной свекрови, в молодости была худая слава. Сыновья от Фомы – на каждом из троих отметина родовая, а от кого дочери? Обе с шальной кровью, обе зеленоглазые. От монахов?

Зато уж под старость Марьюшка стала святошей из святош. В пост молока никому ни ложки (дети шилом хлебали), день начинать и кончать молитвой, и невесткам в святые праздники с мужиками спать порознь.

Молодоженов – Мартына и Федосью – Марьюшка встретила на крыльце: в одной руке икона Спас Ярое Око (нарочно для такого случая разжилась у соседей), в другой – курящийся ладан. Сына только ткнула иконой, а невестку три раза обнесла да три раза – с головы до ног и с ног до головы – окурила ладаном.

– Ты первая-то не говори, – предупредила сразу же Федосью старшая невестка, жена Левонтия. – У нас, покуда матушка не заговорит, я молчу.

И Федосья ни за те три года, что они жили вместе, ни позже, когда у них с Мартыном появился наконец собственный домишко у болота и она стала самостоятельной хозяйкой, – ни разу не заговорила первой.

Так поступила она и сейчас. Перешагнула за порог, поздоровалась и ждала, когда заговорит свекровь.

Марьюшка, сидя на передней лавке у заплаканного окошка, пряла. Куделя была некорыстная – конопляные очесы с кострицей, пыль затыкала рот, и она то и дело кашляла, плевала на нитку, чтобы та легче шла.

– Чего середка дня шатаешься? Делать нечего? Вот вы всю жизнь в нищете и живете. Да с чего же у вас чего будет, когда у тебя и в праздники, и в будни одни гулянки на уме? Господь-то чего сказал…

И пошла, и пошла разносить. Федосья по привычке выждала, пока свекровь всю злость вымечет, сказала:

– Хотела Серка у вас на час-другой попросить.

– На репище за репой съездить.

– Чего? За репой? Да ты спятила? Не знаешь, когда люди репу из ямы подымают?

– У меня гостья дорогая есть, дак хотела ей угостить.

– У тебя гостья? – Марьюшка от удивления поперхнулась. – Чего еще плетешь? С каких пор к тебе забегали гости?

– Марья Екимовна с Чимолы.

Марьюшка зло сплюнула:

– Тьфу ты, прости Господи! Я ухи развесила, думаю – человек какой.

– А для меня Марья Екимовна – первый человек, – сказала Федосья.

– Ну раз эта бесовка для тебя первый человек, у ей и лошадь проси.

Левонтий – он лежал на кровати – захохотал. Но за невестку не вступился. В бабьи дела он не вязался, а все, что касалось дома, это у Порохиных считалось бабьей заводью. Левонтий одно дело знал – лес. А так как зимой у них, лесников, работ в лесу почти нет, то он по целым дням лежал на кровати, копил силу.

Голос в защиту Федосьи неожиданно подала добрейшая Матрена, жена Левонтия:

– Можно бы, матушка, Серка-то дать. Хоть бы протрясся маленько, второй день стоит.

– Не твое дело! – отрезала Марьюшка.