С той поры не было случая, чтобы Мартын, возвращаясь из какой-либо поездки, не привозил дочери подарка. И в ту, свою последнюю, поездку, когда Карюха привезла его домой мертвым и начисто ограбленным, он не забыл про дочку: Федосья на дне розвальней, под сеном, нашла маленькие черные валеночки.

К Порохиным по целым дням никто не захаживал, если не считать соседского мальчика Олешеньки горбатого, – тот не боялся икот, дневал и ночевал у них. А сегодня не успела Федосья убрать со стола, как заиграли ворота, забухали двери.

Первым прибежал Гавря свата Викула, который своим строеньем-размахаем перекрывал Порохиным солнце, парнишечка мозглявый и вредный, как отец. Прибежал в одной рубашонке, босиком и долго выплясывал под порогом.

Огнейка (к этому времени она с Махонькой и Енушком была уже на печи) пришла в ярость.

– Зачем пришел? Кто звал? Убирайся! – и руками загородила от него старуху, как будто та принадлежала только ей.

– Огня! Нехорошо ведь так встречать гостя.

– Не защищай, не защищай, матушка! Гость… Вечор я выбежала на улицу, ты чего кричал? Как меня называл?

В избу вбежало еще двое, потом трое, а потом и дверь перестала закрываться.

Огнейка еще не сдавалась, выкрикивала:

– Не будет, не будет вам сказывать да петь Махоня. Да, Махонечка?

– Давай дак не гони. Не убыдет твоей Махонечки. У меня костья да мяса нету, а горлом-то Бог не обидел. Как труба. – И старушонка, не то пробуя свой голос, не то для того, чтобы умиротворить Огнейку, заревела белугой – стекла задрожали в рамах.

Ребятишки – их уж под полатями наросло, как грибов в лесу в урожайный год, – молча, задрав кверху головы, как на чудо, смотрели на крохотную старушонку. И та в грязь лицом не ударила. Ножки коротенькие в цветных шерстяных чулках домашней вязки с печи свесила (никогда лежа не пела, не сказывала), голову в синем полинялом повойничке вскинула – на глазах выросла.

– Ну чего сказывать-пропевать?

– Про Зайку да Лисоньку!

– Нет, про Кастрюка.

– Про медведя, про медведя! На жернове-то который летает.

Махонька – явно для того, чтобы задобрить все еще сердитую, надувшуюся Огнейку, – сказала:

– А вот что моя подружка прикажет, то и петь-сказывать буду.

– Ну тады про медведя, Махонечка, ладно? – чуть не плача, прошептала Огнейка.

Впереди, средь тех, кто был поближе к печи, рассмеялись.

А задние ловили каждое слово с раскрытым ртом, да и Федосья, даром что не первый раз слышит небылицу, тоже напрягла ухо.

Шепеляво, жиденьким ручейком выкатились первые слова из беззубого старого рта. Махонька это и сама понимала.

– Худо чего-то ноне зачала, – сказала она недовольно. – Всё на мели, всё на мели, никак не могу на глубь выйти. Ну-ко, я еще раз пропою.

Она прокашлялась и заново повторила пропетые строки.