Сейчас перед Валерией, если ее идеи чего-то стоят, открываются блестящие перспективы за границей. Можно свободно рассылать свои статьи, и зарубежным партнерам не надо будет проявлять чудеса изворотливости, чтобы связаться с талантливым советским ученым, не надо ставить свои планы в зависимость от капризов ОВИРа и партийной организации, которая вдруг решит, что Валерия недостойна представлять свою родину за границей. Интерес появится, и тут Валерий Николаевич скажет, что настоящий Гаккель – это он… Да ну, чушь собачья!

– Скажите, пожалуйста, – начал Шубников, внутренне ежась от своей бесцеремонности, – а почему вы сейчас не сказали брату, что бумаги Валерии Михайловны существуют?

– Ну помните, когда я вас встретил в том кабаке… Филипп Николаевич положил жену в больницу, думая, что у нее обострение, но вы-то знали, что…

– Филипп Николаевич, молодой человек, – Гаккель повысил голос, – положил Валерию Михайловну в больницу, потому что она писала предсмертную записку. Она выдержала суд, чтобы принять наказание, но когда ее, по сути, отпустили на все четыре стороны, не могла жить дальше. Считала, что не имеет на это права, после того, как убила девушку, которую считала почти дочерью. При чем тут какие-то бумаги?

– Но просто Валерия Михайловна их не нашла…

– Так естественно, после того как там все лето без присмотра жил мой братец-разгильдяй! – фыркнул Гаккель. – Что она ждала еще, забыла разве, что рядом с Филиппом голову свою не найдешь, не то что парижанку!

– Парижанку. Валерия так называла свой любимый блокнот.

Гаккель взглянул на него с легким раздражением:

– Потому что купила его в Париже сто лет назад, когда Филиппу первый раз позволили приехать на премьеру своей пьесы с женой.

– А там была нарисована Эйфелева башня?

Шубников встал и бросил сигарету в хромированную пепельницу, стоящую на длинной ноге, как цапля. На дне в отвратительно коричневой воде плавали раскисшие окурки.

Теперь он, кажется, знал, кто убил Веронику Павлову.

Выпал первый снег, и Ирина наслаждалась светом и белизной, хотя и знала, что вечером начнет таять, а к утру от него не останется и следа, и предстоит пережить еще много черных и хмурых дней до наступления настоящей зимы.

Володя утром пришел в настоящий восторг, замолотил по земле лопаточкой, и Ирина подумала, что это будет первый снег, который ему запомнится. Или нет, ведь сама она не помнит, как увидела снег впервые.

Осенние сапоги у нее годились только на сухую погоду, кожа на них от старости истончилась, пропускала воду, а новую обувь было не достать.