Мне даже кажется, что они будут нам с тетей Раисой благодарны…

Гортензия Андреевна фыркнула:

– Нет, пусть все остается как есть. Филипп простит, а Валерия – нет. Она не прощает лжи.

Уже прощаясь, Ирина вдруг вспомнила про научную работу Валерии.

Огонькова состроила неопределенную гримаску и покрутила пальцами:

– Ну так, соу-соу. Мне ее идеи действительно казались глупостью, так что, когда адвокат посоветовал чуть-чуть сгустить краски, я даже не посчитала это ложью.

Когда понимаешь, что поставил неверный диагноз, то нужно сделать все возможные анализы и провести все доступные исследования, чтобы поставить верный.

Сначала получить данные, а потом начинать над ними думать, ибо чем меньше информации, тем легче рождается теория и выглядит такой стройной и красивой, что отказаться от нее нет никаких сил, и новые факты подгоняются или игнорируются.

Один раз он уже поддался логичному объяснению и сел в лужу, второй раз этой ошибки повторять не стоит, надо изучить всю доступную фактуру, прежде чем делать выводы.

Начать он решил с сына главврача, пусть расскажет о работе Валерии Михайловны и состоянии ее психики.

Парень, которому он позвонил из кабинета Таисии Михайловны, сообщил, что сегодня весь вечер дома и ждет гостя до половины десятого, поэтому после приема Шубников сразу рванул к нему, хотя собирался провожать Клавдию Константиновну.

Тимур Барановский жил, как и Шубников, в коммуналке, но в старинном доме с пятиметровыми потолками, отчего его маленькая комната казалась колодцем или аэродинамической трубой. Чтобы освободить пространство, кровать была вознесена как бы на второй этаж, а забираться на нее приходилось по веревочной лестнице, и Шубников невольно улыбнулся, представив, как реагируют на эту конструкцию дамы Тимура.

Парень-то смазливый, похож на героев довоенных фильмов, девушкам такие нравятся.

Но по обстановке было видно, что обитает здесь не Казанова, а молодой ученый. Книги везде, на самодельных полках, занимающих целую стену, на широком подоконнике, на письменном столе, стоящем возле высокого и узкого арочного окна, напоминающего бойницу, грудой навалены конспекты. Вот это человечище, подумал Шубников, у которого после третьего курса на все предметы была одна толстая тетрадь по медицине, а для кандидатской один блокнот с данными, из которого он печатал сразу набело.

Среди унылых клеенчатых обложек толстых тетрадей Шубников заметил одну редкой красоты, с изображением Парижа, как он догадался по силуэту Эйфелевой башни. Обложка была старая, немного выцветшая, с растрепанными уголками, и Шубников предположил, что парень не расстается с этой красивой тетрадкой со школьных лет, бережет, записывая туда только самые важные мысли.