– Тебе не кажется, что для лучшего хирурга в Париже он слишком молод? Ты хоть проверила, он давно практикует? Откуда ты вообще его взяла?

На вид Андре было около двадцати пяти, хотя, ради блага моей собственной матери, я надеялась, что он старше.

– Ты слышала, что случилось с Рене Зельвегер? – спросила я вдруг, хотя понимала прекрасно, что сейчас об этом не время и не место. Я говорила ровным голосом, словно продолжая какой-то обычный бытовой разговор.

– Опять этот нонсенс! – всплеснула мама руками и покосилась на Андре Робена. Доктор снова оторвался от бумаг и, вот черт, уставился на меня, даже не потрудившись соорудить улыбку на своих красиво изогнутых губах. Чего ему надо от меня?

Темно-русые волосы средней длины, зачесанные назад, теперь растрепались, добавляя ему чуть-чуть небрежности. Я снова поймала себя на том, что бессовестно таращусь на него из своего угла, как на экзотическое животное в зоопарке.

– Она теперь на себя не похожа, мама, – продолжила я, глядя на доктора. – И никто не хочет ее снимать. Ее карьера разрушена. Думаешь, Кузьме будет интересна актриса без ролей?

– Перестань, – мамин голос чуть дрогнул. – Со мной такого не случится. Désolé. – Последнее, «извините», было адресовано Андре Робену. Тот только покачал головой. Видать, в его кабинете еще и не такое случается.

– Имеешь в виду, Кузьма не уйдет? – прошептала я. – Да с чего ты взяла, что этот доктор хороший? Только с того, что он красив и молод? Это ничего не значит, все, что ему нужно, – твои деньги.

– Я не должна была тебя с собой брать, – прошептала мама и отвернулась, уставившись на стену с книгами.

Чего я ожидала? Что я смогу переубедить ее тут, в кабинете, после того, как пробовала уже столько раз? Да, это было жестоко и зло. Я должна была смолчать, но я оказалась на крайней линии, и я была единственной, на кого мама могла рассчитывать по-настоящему.

Если что-то пойдет не так, именно я буду сидеть около нее и держать ее за руку, слушать ее плач и гладить по голове. Я знала, как это будет ужасно, когда (не «если», а «когда») Кузьма бросит ее. Я утешала маму с самого детства.

И тут случилось невероятное.

– А вы считаете, что, если я молод и обладаю приятной наружностью, я наверняка плохой доктор? – спросил меня вдруг доктор Андре Робен на чистейшем русском и в первый раз улыбнулся во всю ширь своих красиво очерченных губ.

Значит, все же у них в клинике есть русскоговорящие сотрудники. Среди врачей. Черт!

Я онемела. Мама, наверное, густо покраснела, но этого все равно было невозможно заметить сквозь толстый слой ее профессионального грима. Я смотрела на Андре и хлопала своими стопроцентно натуральными, не накрашенными ресницами.