Я падаю. С трудом поднимаюсь. Прохожу между старыми могилами и оказываюсь рядом ней…

Этот день я навсегда запомню ознобом, пробирающим до костей, и пронзительным карканьем птиц над головой.

Я чувствую себя таким жалким… Никчемной пылинкой… Ведь я бросил ее. Я ничего не сделал. И теперь она здесь.

Просто крест, фотография и табличка. Не могу смотреть на ее портрет. Смотрю лишь на дату. Моя мама умерла год назад. Медленно сажусь на землю. Мне требуется минута, чтобы понять, что рыдания, которые я слышу, мои собственные.

Мама… Столько всего я хотел бы тебе сказать, но опоздал.

Мне нужно… Я должен… Господи! Я должен прижать к стенке отца и потребовать от него ответы. Как это произошло? Кто виноват? Кто допустил ее смерть?

Но разве это теперь важно? Разве чертовы ответы смогут ее вернуть?

Не знаю, сколько проходит времени. Не могу найти в себе силы встать и уйти. И говорить с мамой тоже не могу. Какая глупость – разговаривать с мертвецами рядом с их могилами. Никто же не услышит. Не ответит.

Наконец я встаю и возвращаюсь в тачку. Отец с каменным лицом смотрит на меня. А я вообще не могу на него смотреть.

– Твоя мама была душевнобольной, – сообщает он. – Не ищи виновных, сынок, прошу тебя.

– А кто виноват? – мой голос сипит.

– Маша обвиняла Юлиану, – после недолгого молчания говорит отец. – Однажды ко мне пришел какой-то журналист, позже я узнал, что он работает на местном канале. Он встретил твою маму в одной из клиник, заинтересовался ее историей. И мной, конечно. Пытался раздуть из этого сенсацию. Через неделю Маши не стало, и мне пришлось… – отец осекается и громко сглатывает.

– Что ты сделал? – я сверлю его взглядом.

– Твоя мать морила себя голодом. Клинике такой скандал был не нужен. Мне – тем более. Я скрыл ее смерть. По документам моя бывшая жена сбежала из психиатрического отделения и пропала без вести. Табличка с датой смерти, фотография, – он кивает на могилы за окном, – появились недавно. Раньше эта могила была безымянной. Потом… Липовая эксгумация могилы безымянной нищенки, липовое перезахоронение.

Я истерично усмехаюсь.

– Ничего смешного, Егор. Ты представляешь, сколько это бабок? Сколько людей пострадает, которые участвовали в этой липе?

– Представляю, – вновь усмехаюсь я. – И ты мог этого избежать.

– Как? – рявкает отец.

– Не разводиться с ней! – цежу сквозь зубы. – Не бросать ее. Не светить перед ее лицом своей счастливой рожей и новенькой женой. Поговорить с ней, в конце концов. Просто поговорить. Уделить время, а не долбаным клиникам платить, чтобы они держали ее в изоляторах.

– Все уже сделано, – резко капитулирует он. – Я боялся твоей реакции, поэтому молчал. И правильно делал, судя по всему. Ты не умеешь реагировать адекватно. В тебе говорят только эмоции.