По усталому выражению его лица я могу сказать, что он снова сдался. Я его не виню. Зачем продолжать бороться за того, кто больше не борется за тебя?

Грэм закрывает глаза и сжимает переносицу двумя пальцами. Чтобы успокоиться, он делает вдох и скрещивает руки на груди. Он качает головой, словно, наконец, понял то, чего никогда не хотел понимать.

– Как бы сильно я ни старался… Как бы сильно ни любил тебя… Я не могу стать тем, кем ты всегда хотела меня видеть, Квинн. Я никогда не буду отцом.

Из моего глаза тут же выкатывается слеза. Потом еще одна. Но я стоически не двигаюсь с места, когда он делает шаг ко мне.

– Если весь наш брак… все, чем он когда-либо будет… это только я и ты… этого будет достаточно? Достаточно ли тебе меня, Квинн?

Я в замешательстве. У меня нет слов.

Я смотрю на него, не веря своим ушам, не в силах ответить.

Не потому, что мне нечего сказать. Я знаю ответ на его вопрос. Всегда знала. Но я молчу, потому что не уверена, что вообще должна отвечать.

Молчание, повисшее между его вопросом и моим ответом, создает худший момент непонимания, какой когда-либо случался за все время нашего брака.

Челюсть Грэма напрягается. Взгляд становится жестким. Все в нем становится жестким, даже сердце. Он отводит от меня взгляд, потому что для него мое молчание означает не то, что для меня. Он выходит из кухни и уходит в гостевую комнату. Наверное, чтобы забрать чемодан и уехать. Мне требуется все мое мужество, чтобы не побежать за ним и не умолять его остаться. Я хочу упасть на колени и сказать ему, что если бы в день нашей свадьбы меня поставили перед выбором – иметь детей или провести жизнь с Грэмом, – я бы выбрала жизнь с ним. Без сомнения, я бы выбрала его.

Не могу поверить, что наш брак дошел до такого состояния. До момента, когда мое поведение убедило Грэма в том, что мне недостаточно его самого. Мне его достаточно. Проблема в том, что… он может быть гораздо счастливее без меня. Я прерывисто выдыхаю и поворачиваюсь, упираясь ладонями в стойку. Боль от понимания того, что я делаю, заставляет меня дрожать всем телом.

Он возвращается без чемодана. В руках у него что-то другое.

Он входит в кухню и ставит шкатулку на стол.

– Если ты не скажешь, чтобы я остановился, мы откроем ее.

Я наклоняюсь вперед, кладу руки на стойку и прячу в них лицо. Но не прошу ни о чем. Я могу только плакать. Я иногда плакала так в своих снах. Плач, от которого настолько больно, что не можешь издать ни звука.

– Квинн, – умоляюще говорит он дрожащим голосом. Я зажмуриваюсь еще сильнее. – Квинн. – Он шепчет мое имя так, будто это его последняя просьба. Но я так и не говорю, чтобы он остановился, и слышу, как он придвигает шкатулку ближе ко мне. Слышу, как он вставляет ключ в замок.