Он смотрит на меня с надеждой. Конечно, для него все легко и просто, если он считает, что его поцелуй с другой женщиной – это худшее, через что я прошла. Я бы рассмеялась, не будь я в такой ярости. Я выдергиваю руку и встаю.

Пытаюсь вдохнуть, но ярость, оказывается, заполонила все легкие.

Когда я, наконец, в состоянии ответить ему, то говорю медленно и тихо: мне нужно, чтобы до Грэма дошло каждое мое слово. Я наклоняюсь вперед и упираюсь ладонями в стол, глядя прямо на него.

– Если ты думаешь, что твои шашни с той женщиной – худшее, что можно себе представить, то ты понятия не имеешь, через что я прошла.

Ты понятия не имеешь, каково это – испытывать бесплодие. Потому что не ты страдаешь бесплодием, Грэм. А я. Не пойми меня превратно. Ты можешь трахнуть другую женщину и сделать ребенка. А я не могу трахнуться с другим мужчиной и завести ребенка. – Я отталкиваюсь от стола и отворачиваюсь. Думала, этот момент понадобится мне, чтобы собраться с мыслями, но, нет, мне не нужна передышка. Я тут же поворачиваюсь и снова смотрю на него. – И мне нравилось заниматься с тобой любовью, Грэм. Это не тебя я не хотела. Я не хотела страданий, которые приходили потом. Твоя неверность – это мелочь по сравнению с тем, что я испытывала месяц за месяцем каждый раз, когда мы занимались сексом и это не приводило ни к чему, кроме оргазма. Оргазм! Да на хрен он мне сдался! Как было признаться тебе в этом? Я не могла признаться, что стала ненавидеть каждое объятие, каждый поцелуй и каждое прикосновение, потому что все это приводило к худшему дню в моей жизни, который наступал каждые двадцать восемь гребаных дней! – Я отодвигаю стул и отхожу от стола. – Пошел бы ты со своей бабой. Мне насрать на твои похождения, Грэм.

Едва договорив, я ухожу на кухню. Я даже не хочу смотреть на него. Я никогда не была так откровенна и теперь боюсь его реакции. А также боюсь, что мне наплевать на его реакцию.

Я даже не знаю, почему говорю о вещах, которые не имеют отношения к делу.

Я не могу забеременеть сейчас, как бы мы ни ссорились из-за прошлого.

Я наливаю себе воды и отпиваю, чтобы успокоиться.

После нескольких секунд молчания Грэм встает из-за стола. Он заходит на кухню, встает передо мной и прислоняется к стойке, скрестив лодыжки. Набравшись смелости, я смотрю ему в глаза и с удивлением вижу в них спокойствие.

Даже после моих резких слов он почему-то смотрит на меня так, будто еще не окончательно возненавидел меня.

Мы смотрим друг на друга сухими глазами. За годы в каждом накопилось множество вещей, которые ни в коем случае не следовало держать в себе. Несмотря на его спокойствие и миролюбие, он выглядит подавленным. Как будто слова, которые я только что выкрикивала, были английскими булавками, проткнувшими в нем дырки, через которые выходил весь воздух.