Алёна ему то же самое говорила, какие теперь могут быть претензии. Его телефон. Его контакты. Пусть как хочет — так и записывает.

С такой теорией Лейба продержалась ровно пятнадцать секунд.

— Ваня, что за чушь?

— Вообще не чушь. Я просто очень хочу стать для тебя охренительно удобным.

— Ага, ты прям стараешься изо всех сил. Так, ладно… — съязвила Алёна, взяла свой сотовый и переписала Шаурина как «Любимый». Ткнула ему экраном в лицо. — Видел?

— Видел, — послал в ответ усмешку.

— Давай. Быстро записывай меня.

— Хорошо, давай запишем. Как?

— Нет. Пиши: моя Мурка. Пиши, говорю! — горячо вскликнула она.

— Ты очень убедительна. — Засмеялся. — Так и запишем: моя Мурка. Проверять будешь?

— Нет, надеюсь на твою сознательность.

Ваня принялся за свой кофе. Алёна вдруг скривилась, будто съела что-то кислое.

— Шаурин! Вот что это за дешевые штучки? От этого фокуса с телефонным номером за версту несет грубой и пошлой манипуляцией.

— Так я и не психолог, чтобы владеть тонкими приемами внушения, — ухмыльнулся Иван. — У меня все грубо, пошло и топорно. А попробуешь меня переименовать — до конца жизни останешься в моем телефоне анонимом. Это ты у нас профи. Кстати, а вот и тема для кофе: зачем тебе аспирантура?

Алёна расслабила плечи и вздохнула.

— Мне узко в моем профиле, я хочу развиваться. Хочу заняться индивидуальной психотерапией, перейти от детской психологии к психологии травм и стрессов. На моей базе мне будет очень удобно работать. Многие травмы родом из детства, мы оттуда и начинаем прорабатывать клиентов.

Она загадочно улыбнулась. Тронула волосы. Катька заплела ей ажурные косы и уложила кругом на голове.

— Давай-давай, говори.

Алёна вдруг стала серьезной.

— Вот у тебя, Шаурин, здоровая семья, здоровое детство. Ты единственный, кого мне не хочется переделать. Вот даже придраться не к чему. Ты полностью адекватный. Ты даже когда неадекватный — адекватный. Своему характеру, типажу, природе и способностям. — Тут она глубоко вздохнула и заговорила тише. — А еще… ты хороший и заботливый. И я тебя люблю. Особенно за это.

— За что? — Он отставил чашку, сложил руки на столе и подался чуть вперед.

— За то, что ты обо мне заботишься. Даже лучше, чем я сама о себе. Ненавижу мхатовские паузы, — прибавила скороговоркой. На лице у нее было написано волнение.

— Я тебя тоже, Мурка-моя-любимая, — улыбнулся и заполнил паузу, которая не успела возникнуть.

Алёна с раздражением выдохнула.

— Ужас, какая стала сопливая и сентиментальная. Скоро вообще поселюсь у тебя, надену фартук, буду готовить тебе бесконечные ужины и бегать с тряпкой для пыли.

— А сейчас ты не поселилась у меня?

— Нет, сейчас я у тебя болею.

— А-а, — понимающе кивнул он, — ну, когда-нибудь тебе все равно придется «надеть фартук».