Это неудивительно. То, что мы творим, для нее ново. В голове обычного человека такие зверства вообще не укладываются. Но она не сбежала, не послала меня. Наверное, это что-то значит? Или сжалилась, пока я болен? Может, теперь до конца своей жизни дебилом притворяться?

– Фаза, я ей сюрприз готовил. Доделаешь, пока я тут прохлаждаюсь?

– Без проблем, босс.

– Помнишь наш проект замороженный? Мы так и не решили, что там построить, чтобы окупиться. Ни клуб, ни сауна не подходит. Там школа отлично впишется. Вокруг новостройки. Жильцы, в основном, молодые семьи-ипотечники с детьми и маткапиталом.

– То есть школу вы считаете прибыльным делом?

– Бабочка музыкальную школу оканчивала. Хрен знает, почему в педагогический поступила. Могла бы на консерваторию замахнуться. Отбитый Городецкий окончательно лишил ее музыки. В его квартире даже фортепьяно нет. А я видел старые видеозаписи, как она на школьных концертах играла. Я хочу вернуть музыку в ее жизнь. Плевать на прибыль. Даже если в минус с этой идеей уходить буду, я согласен, лишь бы она улыбалась и цвела. Подсунь в администрацию проект. Обрисуй красиво. Пусть они слюной изойдут.

– Изойдут, – кивает он. – У меня дизайнер знакомый есть, поможет. Студентка, разбойница, да еще и беременная. Зато бесплатная. Сэкономим.

Я усмехаюсь, но острая боль в животе напоминает, что рано еще ржать.

– Поправляйтесь, босс. Пришлю к вам медсестру. Ни о чем не парьтесь. Будет вам музыкальная школа для вашей Бабочки. – Он отставляет стакан и идет к двери. – И да, босс, – он оборачивается, уже взявшись за дверную ручку, и добавляет с полуулыбкой: – я рад, что вы пришли в себя.

Прийти в себя нелегко, когда ты спотыкаешься. А когда почву из-под ног выбивают родные, труднее вдвойне.

Не сразу, но я догадалась, что в меня стрелял Степа. Жутко, что я доверяла ему десять лет. Выходит, он в любой момент мог сорваться. А я не верила деревенским сплетням о том, что Анжела бросила его из-за задиристого характера. Считала Степу самым уравновешенным мужчиной в мире, умеющим на ринге расставаться с эмоциями.

Я навестила его лишь раз. Хотела тайком, но Саша все равно узнал. Пообещал не говорить Чеховскому. Знает, что не из жалости сделала это. Просто захотела в последний раз взглянуть на человека, которому посвятила свою молодость, а когда захотела счастья, он меня «убил».

Смотреть на него страшно. В коме. Вся голова перебинтована. Врачи ставят неутешительные диагнозы. Он лишился не только глаза, он потерял личность. Если выживет, то инвалидность ему гарантирована. Странно, но я не сочувствую ни ему, ни его маме. Даже испытываю какое-то облегчение, будто каждый получил то, что заслужил. Наверное, я черствею. Ведь такое наказание хуже любого судебного приговора. Смертная казнь была бы милосердней.