Выдою досуха!

— Мне нужна твоя туша! Оболочка! Ты будешь моей марионеткой! Я у тебя всю кровь высосу! Ты арестован, сука, по ордеру Гаагского трибунала!

Мои слова подкрепляются серьёзными и немного охреневшими от происходящего, лицами сержанта Хаблюка и капитана Рыбкина. Рыбкин щеголяет в Суходоевских погонах, вообще-то.

Обалдевший старлей кое-как одевается и выходит с нами к уазику.

— Куда вы меня везёте? — спрашивает жертва ночного террора, когда мы усаживаемся в машине.

— Убивать, — с вызывающей усмешкой бросает Хаблюк и закуривает.

Он выдыхает дым в открытое окно и заводит машину.

— Ты, козлина, думал я не узнаю? — продолжаю я прессовать.

— Что? — недоумевает Суходоев, зажатый между мной и Геной на заднем сиденьи бобика.

— О чём ты? — пытается сохранять он независимый вид. — Между прочим, это противозаконные действия.

— Да ладно⁈ Серьёзно⁈ Противозаконные? А раньше ты о чём думал?

— Когда каратистку ко мне подсылал. Ты вообще дебил? А если бы я её грохнул?

— Что? Что? Я… я… нет, это не то, что ты… думаешь…

— То, это именно то, кусок дерьма. Поэтому грохнуть придётся тебя.

Ты вообще не втыкаешь, да?

— Головка забубённая!

— Нет, это ещё до того было, до нашего… соглашения, — начинает торопливо говорить он. — Я уже отменить не мог…

— Правда что ли? И предупредить не мог? Не трахай мне мозги. Слушай сюда. Тебе капитана не дали? Не дали. И не дадут и вообще из органов выпрут, если не будешь делать, что я тебе скажу. Ты чё понять простую вещь не можешь?

Он молчит. Не хочется к малолетке в подчинение, я понимаю, но надо было раньше думать.

— Значит так, слушай сюда.

Вот бумага, сейчас едем проводить обыск и арест. Ясно? Работаем нормально, с понятыми, как обычно. Старший капитан Рыбкин.

— Чего? — не понимает он.

— Того! Даю тебе последний шанс, вот чего. Если будешь нормально работать, жить будешь хорошо, в шоколаде и в окружении богатых невест. Понятно? Понятно, тебя спрашиваю?

— Понятно, — не слишком уверенно отвечает он.

— А если не будешь, сядешь за попытку вымогательства. Все материалы на тебя имеются. Лёха, ты въезжаешь в то, что я тебе говорю?

— С этой… с Ариной… я, правда, не знал.

Мы разбежались, я думал она уехала, а она решила дело до конца довести, дура.

— Разбежались? Ты же к ней в больницу ходил.

— Ну… ходил, — кивает он. — Она позвонила, вот и ходил. Разругались. Сука… Думал, ты не допрёшь.

— Это ты зря думал. Я допру, даже и не надейся, понял? Даже не надейся. Ты, как на ладони у меня. Так, всё выходим.

Машина заезжает в неуютный двор кирпичной хрущёвки на Ноградской и останавливается. Мы выходим из бобика и ныряем в сырой, пахнущий плесенью подъезд.