Коллектив уже превратился в римских патрициев, сбросив одежду и облачившись в тоги из простыней. Баня действительно сделана очень хорошо. Конечно, когда едешь по территории огромного завода среди труб, дымов, колонн и эстакад, в комфорт веришь с большим трудом. Ещё и жуткий запах химии преследует от самых ворот.

Но когда входишь в корпус и, пройдя по длинному неприветливому коридору, оказываешься в оздоровительном отделении, понимаешь, баня отличная, переплюнуть очень трудно. Отделанная деревом, с ароматом этого самого дерева, берёзовых веников и берёзового же дымка, баня производит прекрасное впечатление.

Зайдя в раздевалку, я сбрасываю одежду и тоже накидываю на себя простыню. Беру её из стопки здесь же. Теперь буду неотличим от коллектива. Надо только зайти в парилку, а то сразу за стол потащат, знаю я этих римлян с греками.

Вхожу в обитый кедром салон. Все сидят вкруг стола, стоит лишь Снежинский. Тощий, поддатый, глаза в разбег. Одна нога отставлена, рука вытянута. Поэт. Писистрат, твою мать. Фавн. Он декламирует растягивая слова и так манерно, как… есть у нас какой-то кинокритик, или кто он, его по телеку показывают, педиковатый такой, вот, на него похоже:

— Фу-у-у! — кричат девчонки.

— Ну что⁈ Что вам не нравится⁈ Это Есенин! — возмущается он.

— Упаднический поэт, — говорю я. — Привет честной компании.

— Брагин! — орёт уже довольно пьяненая Галина. — Я же сказала, что он придёт!

— Егор! — приобнимает меня Валя Куренкова. — А я-то жду-жду тебя. Наконец-то. Давай, за стол.

— Нет, Валь, я сначала в парилочку ненадолго. Слегонца буквально.

Она убирает руку и у меня простыня сползает с плеча.

— Ого! — выдыхает Валя. — Егор!

Блин. Шрам, маленький спереди и довольно уродливый и большой сзади. Нас обступают барышни и глазеют на моё мужское украшение. Некоторые даже прикасаются.

— Так девочки! — строго одёргиваю их я.

— Не хотите Есенина, вот вам Пушкин! — не сдаётся Снежинский, пытаясь вернуть внимание к себе, но на него никто не смотрит.

— Снежинский пошляк!

— Пойдёмте париться!

Все кричат в разнобой. Пользуясь всеобщей анархией, я иду в парилку. За мной увязывается Крикунов, наш завуч по воспитательной работе.

— Ну что, Андрей Михайлович, как жизнь?

— Да не такая насыщенная, как у тебя, Брагин, — качает он головой. — Это где тебя так угораздило?

— Бандитская пуля, — весело усмехаюсь я.

Народ очень быстро приходит в алкогольную негодность. Помню, когда ездил в баню с горкомом там всё было гораздо приличнее. Видать, пока человек дойдёт до горкома, он уже в достаточной степени закалится на более низких уровнях аппаратной работы. Поэтому там, на относительном верху ему становится легче.