Ты пойми, я с миром пришёл, но если разозлишь, сам потом думать будешь, зачем миром не добазарился.

— Твой Бро моих людей покалечил и машину разбил. Я их до сих пор из ментуры не выковырял.

— Они не в ментуре, Ашотик. Ты в натуре не догоняешь? Они в конторе. И крыша твоя, менты твои продажные тоже там могут оказаться. Зачем это тебе? Живи в мире и будет тебе счастье. Чё сложного? Ты злить начал, мамой клянусь.

— Вы чё меня кинуть хотите, волки? — расширяется и лезет из кожи Ашотик Большой.

— Вот здесь десятка и всё, больше ни копейки не будет, — говорит Абрам. — Чисто чтоб ты понял, что я за мир. Я сказал, ты меня знаешь. Дёрнешься, я по тебе катком проеду, брателло. Правду говорю. Ничего личного, да?

Он поворачивается и выходит. Я кладу на стол свёрток с деньгами и выхожу вслед за Абрамом. Потом выходят и наши деревянные солдаты Урфина Джюса.

— Бл*ть! — орёт Абрам, когда мы садимся в машину. — Своими руками завалю суку!

— А почему он такой борзый, а? — спрашиваю я.

— Вроде у него кто-то там с Чурбановым дела делает.

— Мамука Георгиевич, я вам скажу что-то. Вы Леонида Ильича видели? Сколько он протянет? Два года, самое большое. Может, вы мне не поверите, но через два года вспомните. А как только Ильич уйдёт, не будет никаких Чурбановых. А вы будете и я буду, и Злобин тоже будет. А эту сучку Ашотика мы порвём, как тузик грелку. Сразу. Может, ещё и раньше.

Он молча смотрит на меня, переваривает и тихонько повторяет:

В фойе гостиницы я встречаю Снежинского. Он сияет, как блин.

— Егор, как хорошо, что я тебя встретил, — бросается он ко мне.

— Какие новости? — спрашиваю я.

— Новости самые хорошие! Ты был прав, меня из обкома уволят. Выгонят поганой метлой за кляузы.

— Не хотели сначала ничего менять, говорили, что, раз уж пришёл сигнал, нужно разобраться. Но я всё решил. Не спрашивай, чего мне это стоило.

— На меня телегу тоже забрал?

— Да, не беспокойся, я всё забрал.

— Хорошо. Молодец. Но ты не успокаивайся, пока её в ЦК не взяли, ты в опасности. Вещдоки лежат в КГБ, показания свидетелей тоже. Если вдруг Ирину не назначат, ты сядешь, и, учитывая твою природу, навсегда.

Снежинский немного сникает, но потом приободряется.

— Не думай, я всё решил, единственным пострадавшим буду я.

Давайте ещё поплачем все вместе от жалости.

Из номера я звоню Злобину, докладываю о результатах переговоров и прошу провентилировать, удалось ли Снежинскому повернуть историю вспять или придётся предпринимать дополнительные меры. Он обещает узнать.

Вечером я сижу в гостиной у Скударнова в очень неплохой компании. За столом, кроме нас, находятся Злобин, Брежнев и Большак. Жена только успевает подносить с кухни новые яства.