– Да берите себе, товарищ лейтенант, – пожимаю я плечами. – Я всё равно вам его нёс.

– Мне? – делано улыбается он.

– Ну, не вам конкретно, мы же не знакомы. Вам, в смысле в органы. Внутренние.

– Конечно, внутренние, – соглашается он. – Не во внешние же. Внешние у нас только сношения бывают, а органы исключительно внутренние.

Сержант вытаскивает из кармана Кахи кастет. Тот самый, дюралевый, или какой он там у него.

– Товарищ лейтенант, так у нас здесь прям-таки банда. Гляньте.

– Ну-ка, Пронченко, проверь ещё потерпевшего. Может, и у него чего найдётся.

Маузер какой-нибудь.

Рыжий постанывает и пытается подняться на ноги.

– Товарищ лейтенант, – говорю я. – Потерпевшего к врачу надо. Он упал неудачно. Сотрясение, наверное. И палец в сторону торчит. Сломал, похоже. Вы уж проявите сострадание. Сам-то он не дойдёт, довезите до травмы.

– Чёт я не пойму, малой, – хмурится сержант. – Тебе, может быть, показалось, что мы в такси работаем? Но нет, ты ошибся, не таксисты мы.

Он наклоняется к Рыжему и тихонько мурлычет под нос:

– Не кочегары мы не плотники-та, но сожалений горьких нет, как нет… Да стой ты, куда ползёшь, дура…

Он с грехом пополам поднимает Рыжего на ноги и обыскивает.

Я бываю очень злым и жестоким. Есть такое дело, но отхожу быстро. И это нифига не плюс. Нет, в карму, как говорится, может и плюс, а вот к воинственным моим качествам никак нет. Вот смотрю я на бедного изуродованного мной Рыжего и жалеть начинаю. Зачем я так жёстко? Ну, погорячился человек, с кем не бывает? Неизвестно ещё, как бы я сам реагировал, если бы моей тачкой кто-нибудь ворота открыл. Гнев – это грех. Надо себя в руки брать. Нехорошо так.

У Рыжего ничего запрещённого не находится, поэтому его оставляют на улице.

– Дяденька милиционер, – говорю я сквозь решётку, когда мы отъезжаем. – Я несовершеннолетний. Меня нельзя просто в обезъянник.

– Покажи документ, – отвечает лейтенант. – Выглядишь ты, как лось двадцатилетний. Нет документа? Ну и всё тогда. Да ты не бойся, Капустин, разберёмся и отпустим.

– Мне маме позвонить нужно, – продолжаю я гнуть свою линию.

– Позвонишь, не ной. Лет через дцать, когда по УДО выйдешь.

– Вот вы человека бросили на снегу, а его к врачу надо.

Сдохнет на морозе, замучаетесь рапорты писать. Мы ведь сообщим, что это ваших рук дело.

– Блин, заманал ты, несовершеннолетний, – говорит лейтёха. – Доставим его в травму. Хер с тобой, Пронченко, давай кружок сделаем.

Начавшего постепенно приходить в себя Рыжего сажают к нам и выбрасывают около травмы, а нас везут в отделение, по пути составляя протокол и спрашивая наши имена. Каха представляется Сидоровым Иваном Петровичем, ну а я – своим собственным именем.