Уходить пришлось через балкон, и из одежды выбор стоял между простыней и шелковым пеньюаром, – сдает все карты гребаный Прокурор. Перехватывая его взгляд, наперед знаю, что он дальше скажет: – Я тебя сам тогда удавить хотел. А пришлось, как обычно, выручать твою задницу.

– А то я, сука, твою мало спасал, – парирую я, упаковывая сына в бодик.

– И куда делся тот ебарь-террорист? – продолжает гоготать Филя.

– Никуда он не делся, – говорю так же спокойно. – Просто теперь он ебет одну. По количественным и по качественным показателям это намного выше, чем бессмысленное блядство.

– Да… Именно поэтому у тебя, рекордсмен ты наш, столько детей, – хмыкает Бойка.

Заваливаясь рядом с этими бугаями на диван, выкладываю Матвея себе на грудь. Он, конечно же, сходу начинает искать сиську и слюнявить мне майку. Но, честно, я не против. Для меня подобное – часть моей охренительно здоровой и запредельно счастливой жизни.

– Ты, конечно, бесишь с той же силой, но мы тебя, сволочь выебистую, все равно любим, – подводит Прокурор неизменно серьезным тоном.

– Именно поэтому мы преодолели восемь тысяч километров, чтобы отметить твой чертов тридцать восьмой день рождения, – добавляет Бойка.

Замолкаем, когда открывается дверь, и в гостиную входят наши семьи. Женщины, мамы, дети. Я неосознанно задерживаю дыхание, когда появляются мои кобры. Одна, вторая, третья, четвертая и их королева-мать.

Дарина, Данелия, Дамира, Дайана и моя Маринка.

Пятый ребенок, и, как мы решили, последний – сын. Долгожданный, конечно. Но не потому, что я девок меньше люблю. Всех их – безмерно. Настолько, что порой кажется, будто ничего другого в моем теле, кроме этих чувств, и нет. Но это не мешало мне хотеть еще и сына. Когда увидел на УЗИ внушительный стручок, сразу сам все понял. Орал там, боксируя кулаком в воздухе, словно куш сорвал, а Маринка смеялась и плакала.

Да, безусловно, сорвал.

Вот они, мои все. Мое все.

Мы справились. И это того стоило. Всех рожали вместе. После Даринки больше шести лет прошло – получилось, хвала Господу, естественным путем и без всякого трэшака. Между второй и третьей промежуток небольшой сделали – два года. Потом три – четвертая. И еще три – пятый.

Всего пять, а кажется, весь наш мир, благодаря им, горит, словно бесконечная полярная ночь.

Можно выдыхать. Ну, периодически, когда никто не болеет и не превращает нас в долбаных зомби, так точно. Батя Чаруш говорит, именно сейчас до Дынькиных восемнадцати у меня есть время на релакс. Потом, мол, будет сурово. Я пока не представляю, но он утверждает, что взрослые кобры – лютая жесть.

С Дынькой у нас особая связь. Может, потому что она первая. А может, потому что она уже подрощенная четырнадцатилетняя мамзель, и мне насчет нее подспудно тревожно больше остальных.