Он махнул рукой, отпуская лекаря, а потом тяжело опустился в кресло и задумался. Перед внутренним взором проходило прошлое: годы трудов на благо герцогства, тьма, терзающая душу, опала. Его жизнь была монотонной и обыденной. Больше двадцати лет он существовал по заведенному раз и навсегда распорядку, не отступая от него ни на шаг. Но в последние дни все изменилось. Он снова дышал полной грудью, снова чувствовал себя настоящим, забыв и о тьме, и о проклятой маске, и о исчезнувшем даре.

Перед глазами промелькнули видение раскаленного алтаря и черное пламя, захлестнувшее изнутри при одном только прикосновении к жертвеннику.

И неожиданно он вспомнил, что с ним было. Его тело горело. Пламя бушевало внутри, снаружи, лизало острыми раскаленными языками кожу, пекло внутренности, не давало ни вздохнуть, ни выдохнуть. Чистилище? Нет, это был настоящий ад. И если бы не Алессия, он остался бы в том адском огне навсегда. Это ее руки вытащили его из раскаленной толщи безвременья. Ее губы напоили прохладным дыханием, ее голос вел за собой, пока он не выбрался из мрака преисподней. И это ее душа коснулась его души, чтобы облегчить боль и залечить обожженные раны.

Вот точка отсчета. Вот то событие, которое его изменило. Вот тот миг, после которого все, что до этого казалось важным, стало пустым и ненужным, а то, что еще недавно представлялось немыслимым, вдруг обрело значение. Действительно, раньше он и подумать не мог о том, чтобы взять себе конреди или, хуже того, жениться на простолюдинке. Но то, что он чувствовал, обнимая чужестранку, не сравнить ни с чем. Ее тело, ее запах, тягучий мед ее глаз… Она изменила его. Сделала другим. Вывернула душу наизнанку и заставила принять то, на что он не считал себя способным.

Абьери положил руки на стол и повернул кольцо, вглядываясь в черноту переговорного перстня. Тот тускло поблескивал на пальце, а он смотрел на игру тонких граней и пытался понять, что за чувство привязало его к чужестранке. Сильно привязало. Так, что ни развязать, ни разрубить. Страсть? Но разве страсть затрагивает душу? Нет. Она всего лишь побеждает тело. Ему ли этого не знать? Тогда что? Неужели любовь?

Поэты, менестрели, аниры – все они в один голос твердили о любви, но раньше Алессандро лишь холодно усмехался, слушая их слезливые баллады.

Выходит, ошибался?

Гумер, словно подслушав его мысли, поднял морду и уставился в глаза.

– Что?

В непроницаемых зрачках мелькнул отблеск пламени. Уродливая морда оскалилась, а черный туман заволновался, скрывая очертания крупного тела.

Похоже, пес понимал, какой ему предстоит выбор.

– И что скажешь?

Абьери никогда не воспринимал своего ненавистного спутника живым существом. Так, неотвратимый соглядатай тьмы. Недоразумение. Ошибка.