Любовница высокопоставленного человека, имеющая официальный статус, пользовалась уважением окружающих, а ее дети, хоть и не имели прав наследования, признавались законом. К тому же конреди, даже в случае расторжения договора, получала хорошее денежное вознаграждение и пожизненное содержание.

Вот только сейчас не стоит рисковать. Если он подаст в сертолию прошение об официальном признании Алессии его конреди, то император действительно может взбелениться и в итоге выплеснет на него тот гнев, что приберег для наследного принца.

– Теперь ты понимаешь, почему я прошу тебя подождать? – словно подслушав его мысли, спросил Форнезе и устало потер глаза.

– Хорошо. Я подожду. А с тобой что? Выглядишь так, будто неделю не спал.

– Почти так и есть, – скривился Марко. – Проверяю одну теорию, но пока неудачно.

– Поделишься?

– Да рано еще о чем-то говорить. Может быть, потом, когда немного разберусь, – уклончиво ответил друг и отвлекся на появившегося в комнате нетопыря. – Чего тебе, Бруно?

– Ужин на столе, хозяин, – особо выделив последнее слово, доложил крылатый слуга.

– Хорошо. Мы сейчас придем.

– Осмелюсь заметить, мясная паритта сегодня особенно удалась.

А свинина с травами благоухает так, что даже у адского пса аппетит проснется.

В круглых желтых глазах нетопыря мелькнула насмешка.

– Позови нашу гостью к ужину, – не обратив внимания на слова Бруно, велел Форнезе и прикрыл рукой зевок. – Проклятье! Не знаю, чего хочу больше – есть или спать. Ладно, идем, – поднимаясь, бросил друг. – Где-то у меня бутылочка старого перне завалялась, надо будет поискать.

Абьери внимательно посмотрел на Марко, но ничего не сказал и пошел следом. Если Форнезе не хочет говорить о своих экспериментах, расспрашивать его бесполезно.

Потом сам все расскажет.

Алессандро вышел вслед за другом в коридор и оглянулся, почувствовав чей-то взгляд. И тут же замер, ощущая, как тесно стало в груди и как громко забилось сердце. Алессия в красном бархатном платье шла по темным каменным плитам и казалась видением из какого-то другого мира.

Абьери с трудом протолкнул вставший в горле ком. Нет, он не променяет ее ни на какие блага и милости императора. Эта женщина особенная. Больше таких нет. За те годы, что провел в борьбе за сохранение герцогства, он научился отличать подделку от подлинника.

Так вот, Алессия – подлинник, шедевр, сродни единственной картине Бротто. И он был бы глупцом, если бы не сумел разглядеть то, чего не замечали остальные – редкую красоту души, сияющую за янтарной загадкой взгляда, и удивительное достоинство, больше подобающее не чужеземной нищенке, а королеве.

«Не отпущу, – мелькнуло в его голове. – Алессия – моя конреди, и что бы там ни говорил Марко, больше мне никто не нужен».