Писателей сопровождал дивизионный комиссар, начальник политуправления Западного фронта Дмитрий Лестев. Вспоминал: «Фадеев и Шолохов уже давно не комсомольцы и не приписаны к взводам, а ведут себя так же. Намаялся я с ними! Уйдёт Шолохов с интересным ему человеком вроде бы для уединённой беседы, а вскоре – уже на передовой…»

Едва прибыли в расположение 19-й армии, Шолохов тут же начал каждого встречного-поперечного расспрашивать: а где здесь донские казаки?

Удалось найти всё-таки. Встреча была и радостной, – знаменитый земляк приехал, депутат, – и горькой. Донцы порассказали про своё житьё-бытьё, – в том числе о том, как им пригнали, наконец, коней, а… сёдел не оказалось. Как воевать?

Сердце полнилось впечатлениями – то трудными, то обнадёживающими.

Только наш старейшина, любимый “батя”, писатель Александр Бусыгин, с ухмылочкой вытер ладонью рот и, поправив выгоревшую, закапанную смолой пилотку, шагнул навстречу:

– Здорово, Михаил Александрович!

– Здравствуй, Александр Иванович!

Они поздоровались чинно, чуть склонив головы, но в глазах обоих бегали какие-то удивительно милые бесенята, а затем, видимо не выдержав, они – и Шолохов, и Бусыгин – бросились друг к другу и обнялись так, что, казалось, намертво прикипели к спинам их руки.

Затем Бусыгин поцеловался с Фадеевым, крепко пожал руку Петрову и как-то ловко обхватил их всех троих».

В большой, крепкой землянке собрались все вместе – старинный знакомый по Ростову, бывший редактор ростовского журнала «На подъёме» Александр Бусыгин, Штительман, Кац, ещё один поэт, по роду донской казак, Анатолий Софронов и переводчик «Алисы в стране чудес», хохол Александр Павлович Оленич-Гнененко – он тоже жил в Ростове с 1931 года.

Порассказали о своём житье-бытье.

Оттуда Шолохова, Фадеева и Петрова вызвали к Коневу. На обратном пути обменивались мнениями.

– Ну что скажешь? – вполголоса спросил Фадеев. – Вроде неплохо наши экипированы.

– Пленных видел? – жёстко спросил Шолохов.

– Надрессированные машины.

Одного из немцев Шолохов опишет в очерке «Военнопленные», чтоб советским людям было понятно, с кем они имеют дело.

«Танкист. Был во Франции, в Югославии, в Греции. Танк его вчера в бою подорвал красноармеец связкой ручных гранат. Выскочив из машины, отстреливался. Ранен четырьмя пулями. Раны лёгкие. Изредка морщится от боли, но держит себя с нахальным, напускным мужеством. Отвечая на вопросы, не поднимает глаз. На некоторые вопросы категорически отказывается отвечать, но зато обстоятельно, заученными фразами говорит о превосходстве германской нации, о неполноценности французов, англичан, славянских народов. Нет, это не человек, а плохой пирог с дурно пахнущей начинкой. Ни одной своей мысли, никаких духовных интересов.