Замелькали размытые видения, обрывки чьих-то разговоров, потянуло вниз, на глубину, стирая ощущение времени.

Потом щеки что-то коснулось.

Я резко вынырнула обратно. Испуганное сердце подскочило к горлу, я не спешила открывать глаза, прислушиваясь. Вернула ровное дыхание, осознавая происходящее.

Ласковое прикосновение продолжалось, невесомое и нежное поглаживание тыльной стороной пальцев.

Уступка самому себе.

Не одна я не справлялась с тем, чтобы сохранять каменное равнодушие. От внезапного осознания этого стало тяжелее и легче одновременно. Килограмм свинца и килограмм пуха весят одинаково, но сколь различны для нас.

Должно быть, задремав, я в привычной для себя манере попыталась свалиться на сидение, а то и с него. «Он не даст мне упасть, — подумала я сонно, — что бы он там ни говорил».

Разбудил меня зверский голод, моментально и неумолимо. Охнув, я села — и обнаружила, что за ночь превратилась в деревяшку. В карете больше никого не было. Через закрытую дверцу проникала царящая снаружи суета.

На последнем перегоне слуги отправились вперёд, чтобы успеть подготовить всё к приезду господ.

Я не стала дожидаться, пока за мной придут — и решила вылезти самостоятельно. Что-то стукнуло, покатилось по полу.

— Вот ты где, — пробормотала я, поднимая заготовку.

Наощупь камень всё ещё был тёплым.

Придерживая юбки, я спустилась на землю — то ещё испытание, с учётом высоты экипажа, диаметр колёс которого почти достигал роста взрослого мужчины. Карета покачнулась, когда я ступила на узкую подножку. Безусый юноша, что дожидался моего пробуждения на запятках, соскочил и бросился ко мне с выражением такого безграничного ужаса, словно я расшиблась насмерть.

— Госпожа! Почему вы не позвали меня? — Он округлил глаза и прижал руки к сердцу.

— Будет вам, — отмахнулась я, озираясь. — Не видели мою камеристку?

За ночь не распогодилось. Под затканным облаками небом повисло ожидание дождя, набрякший воздух неприятно лип к коже. Хоть ветер стих — уже хорошо. Я поскорее натянула перчатки, поправила покосившуюся шляпку. После ночи в головном уборе голова противно чесалась. Плащ давил на плечи, хотелось скинуть и его, и ботинки, вернуться в тепло, побаловать себя вкусненьким…

«Воняешь слабостью», — вынес вердикт внутренний голос.

У меня не нашлось, что возразить.

Все были заняты делом. Слуги, чьи алые ливреи казались ненормально яркими в мрачных пейзажах приречья, поили лошадей, задавали овса, выгружали и складывали на подводу вещи. Мы не собирались здесь задерживаться, так что все эти свёртки, тюки и сундуки, вероятно, были подарками для принцессы и её свиты. Придворные, зевая и потягиваясь, покидали свои экипажи, приветствовали друг друга, словно не виделись сотню лет.