В Милтоне оставаться не советую: здесь тебя слишком хорошо знают.

— Будь сейчас лето, уехал бы на юг: копал бы себе землю, заготавливал сено и все такое прочее, — но стоит зима, а дети Бучера голодают.

— Да уж, землекоп из тебя получился бы славный, ничего не скажешь! Не сможешь выполнить и половины той работы, с которой за день справляетя ирландец.

— Тогда за двенадцать часов попросил бы такую же оплату, как за полдня. Если я и в самом деле такое пугало, не знаете, где, кроме Милтона, можно попытать счастья? Ради этих детей я готов работать за любые деньги.

— Разве ты не понимаешь, во что тогда превратишься? Если согласишься на меньшее жалованье, чем другие, станешь штрейкбрейхером, и все ради чужих детей.

Представь, как бы ты назвал такого бедолагу, готового на все ради собственной семьи. Да твои соратники разорвали бы его на мелкие куски. Так что мой тебе ответ «нет». Не дам я тебе работу. Не могу сказать, что не верю объяснению причины твоего упорства: возможно, говоришь правду, — хотя история и маловероятная. В любом случае не будет тебе работы.

— Да я и не стал бы вас беспокоить, сэр, если бы не настойчивость одной особы, которая почему-то считает, что у вас доброе сердце.

Похоже, она ошиблась, а я пошел на поводу. Что же, не я первый, не я последний, кого сбила с пути женщина.

— Передай ей, чтобы впредь думала о своих делах, а не отнимала у людей время. Давно известно, что все неприятности в мире от женщин. Все, разговор окончен.

— Благодарю, что выслушали. Спасибо вам за доброту, сэр, и вежливое обращение.

Торнтон не потрудился ответить на горькую иронию, прозвучавшую в этих словах, а спустя минуту посмотрел в окно и увидел, как по двору медленно бредет усталый, безвольный, согбенный Хиггинс.

Тяжелая походка резко контрастировала с недавней решимостью сильного, энергичного человека.

— Сколько времени он ждал встречи со мной? — спросил Торнтон, заглянув в будку привратника.

— Пришел, когда еще не было восьми, сэр, и все это время простоял здесь, у стены.

«Больше пяти часов… Непросто, с его-то характером», — подумал Торнтон.

Глава 39. Рождение дружбы

Оставив миссис Торнтон, Маргарет спряталась в своей комнате и по привычке принялась ходить из угла в угол, но вспомнив, что каждый звук разносится по дому, опустилась на стул и неподвижно просидела до тех пор, пока не услышала, как Диксон проводила посетительницу.

Еще раз прокрутив в голове весь недавний разговор: реплику за репликой, — наконец поднялась и меланхолично заключила, обращаясь к самой себе: «Почему ее слова должны меня трогать, если все мотивы, которые она мне припысывает, несправедливы? С какой, однако, легкостью эта женщина поверила в мою виновность, даже будто с готовностью… Но, слава богу, она не знает главного: он не сказал».