И только теперь Мерцалова заплакала: тихо, зло, без рыданий и всхлипов, до судороги впившись зубами в скомканный носовой платок.

Через месяц в Ярославль пришла настоящая весна. Пышной белой кипенью зацвели яблоневые сады, раскинувшиеся над Волгой, по воде великой реки засновали, заходили пароходы и барки, город утонул в молодой зелени, небо, с утра до позднего вечера синеющее ясным светом, к вечеру затягивалось легкой дымкой облаков, таяло на закате в розовом сиянии. В садах по вечерам заливались гармони, слышалось слаженное пение, вдоль высокого берега прохаживались бесчисленные парочки, воздух резали быстрые стрижи, повсюду кучками толклась беспечная, радующаяся теплу мошкара.

В один из майских вечеров в Театральный переулок вкатилась извозчичья пролетка. Экипаж остановился возле дома попадьи Свекловой, до самой крыши исчезнувшего в розово-голубой пене цветущей сирени, и молодой извозчик, обернувшись, пробасил:

– Вот, вась-сиясь, как приказывали. Он самый домик.

Из пролетки выпрыгнул Владимир Черменский. Он был в новой серой кашемировой паре, мягкой шляпе, через руку было перекинуто легкое летнее пальто. За ним выскочил Северьян в лихо заломленной на затылок фуражке, но Владимир, не обернувшись, сказал ему:

Северьян обиженно дернул плечом, но спорить не стал и отошел к извозчику, разминая в пальцах папиросу. Владимир же быстро прошел через поросший травой двор, взбежал по крыльцу, несколько раз ударил кулаком в дверь.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Ему долго не открывали. Затем из сеней послышались медленные, словно усталые шаги, дверь открылась, и Владимир увидел стоящую в полутьме сеней женщину, кутающуюся, несмотря на теплый весенний вечер, в тяжелую шаль. Ее черные волосы были непричесаны и кое-как собраны в узел на затылке, под глазами лежали сизые тени, из-под небрежно наброшенной старой кофты виднелся край ночной сорочки. Женщина молча подняла на Владимира немигающие, светящиеся тусклым блеском глаза.

– Здравствуйте, – нетерпеливо сказал Черменский. – Актриса Софья Николаевна Грешнева здесь проживает?

– Володя, ты меня не узнаешь? – не ответив ему, спросила женщина. Черменский молча, изумленно всмотрелся в ее изможденное лицо. Потом его губы дрогнули, и он недоверчиво спросил:

– Маша?.. Как?.. Ты?..

– Ну, слава богу, узнал все-таки, – слабо улыбнувшись, сказала она. – Я тебя в комнаты не приглашаю, там не прибрано. Давай на дворе постоим, я хоть подышу. Три дня не выходила, голова кружится…

– Что с тобой? – испуганно спросил Владимир, машинально шагая назад и давая Мерцаловой пройти. – Отчего ты… такая? Ты больна?

– Родила недавно, – без смущения, равнодушно сказала Мерцалова, глядя через плечо Владимира на садящееся за Волгу красное солнце.