Сначала ей показалось, что номер пуст, и она, сделав несколько шагов к столу и озадаченно осмотревшись, позвала:

– Владимир… Владимир Дмитриевич!

Дверь в спальню отворилась. Тяжело, неспешно ступая, оттуда вышел Федор Мартемьянов. Пораженная Софья отступила к двери, зажмурилась, снова открыла глаза. Мартемьянов не пропал. Только теперь черные, упорные глаза были совсем близко. Слегка отодвинув в сторону застывшую, как в столбняке, Софью, он запер дверь, сунул ключ себе в карман и спокойно сказал:

– Вот и свиделись, матушка.

«Я сейчас умру», – подумала Софья. Странно, что она не чувствовала никакого страха: только бесконечное разочарование и озноб, охвативший все тело. Руки дрожали, и она спрятала их под шалью. Машинально посмотрела на окно, вспомнила, что находится на третьем этаже, собралась с силами и негромко спросила:

– Что это значит, сударь? Подите вон.

– Молодец, матушка, – с искренним одобрением сказал Мартемьянов. Он по-прежнему не сводил с нее глаз, которые – Софья могла бы поклясться в этом – смеялись. – Чисто лисица спойманная: уж в сети, а все скалится да кидается.

– Да на здоровье, – разрешил он. – Мне уж все коридорные обещали мертвым сном спать, и сам хозяин с ими вместе. А реки тут нет, бросаться некуда. И в окно выскочить не дам.

– Что вам угодно? Я… я ждала вовсе не вас, – отчаянно бухнула Софья, одновременно с ужасом думая: глупая, зачем она это говорит? Разве такой посовестится, испугается?

Мартемьянов и не испугался. Стоя рядом с Софьей и опираясь одной рукой о стену, он довольно добродушно сказал:

– Знаю я, кого ты ждала. Пустое это, матушка. Не стоит он полпятки твоей. Голота дворянская, все лето у меня в служках пробегал, в осенях бродяжить в Крым подался… Что тебе с него?

– Позвольте решать мне самой, – собрав всю храбрость, отрезала Софья. – Отоприте дверь, Федор Пантелеевич, мне пора идти.

– Ого, и прозванье мое помнишь! – обрадовался Мартемьянов. Подойдя к Софье, серьезно сказал: – А я вот сразу же не поверил, что ты в реку кинулась. Видит бог – не поверил! Нешто такие бросаются? Такие до последнего бьются, до смерти сражаются. Встанут – упадут, дальше побегут, а в реку головой… нет! Моей ты породы, Софья Николаевна, сразу я почуял. За то и полюбил.

– Вы пьяны, – хрипло сказала Софья. – Уймитесь и позвольте мне уйти.

– И позволю, – неожиданно сказал Мартемьянов. – Что ты так глядишь? Думала – ссильничать смогу? Мне это без надобности, я так с бабами и в молодых годах не обходился, а сейчас и вовсе невместно будет. Коли захочешь – добром пойдешь, не захочешь – вольному воля.

Софья вдруг поняла, что он не врет. Ее нервный озноб, стиснувший горло и заставляющий дрожать руки, понемногу начал утихать. Переведя дух, она вопросительно посмотрела на Мартемьянова.