Совершенно другое существо, не являющееся ни телом, ни тьмой.

Полуразумный чернильно-черный туман мечтал о форме.

Он не боялся потеряться, ибо знал, что останется, затратив на переход лишь часть себя. Он мечтал измениться, стать другим и тем пойти вперед, ведь в этом — смысл.

Он давно, очень и очень давно никому не отдавал часть себя. Не менялся, создавая новое. Он соскучился.

Предчувствуя сладкий миг перехода, восхитительный момент трансформации и создания нового, туман задрожал от возбуждения, роняя на каменный пол редкие капли антрацитового черного.

Ускорился, стремясь быстрее влиться в тело, добраться до души и нырнуть в ее глубины. Замерцал еще более темным, и…

И с удивлением почуял, что игрушка, казалось находящаяся в полной его власти, нашла силы противиться неизбежному.

Мы можем бояться кого-то или за кого-то. Опасаться за свою жизнь или кошелек, трястись при мысли, что можно опоздать на свидание или совершить ошибку на экзамене. Мы знаем причину, и мы боимся. Но, зная причину, мы можем с ней бороться, можем заглушить страх поступками или действиями. Найти хорошего врача или купить пистолет, выйти из дома пораньше или посидеть за учебниками лишний час.

Мы знаем, что вызывает страх, и убиваем его.

Как противостоять тоскливому, пришедшему из ниоткуда ужасу? Как справиться с тем, чего не понимаешь? Чего не может быть? Что затаилось внутри и рвет тебя на части?

Как победить собственные инстинкты?

Может, для начала следует потерять себя?

Раствориться в жадном чернильно-черном тумане, отдать ему тело, подпустить к душе, пережить немыслимый ужас понимания, что теряешь самого себя, и только после этого попытаться отшвырнуть вцепившуюся тьму.

Если будешь способен. Если найдешь силу.

С другой стороны, если ты не можешь победить самого себя, кого ты вообще можешь победить?

Туман осознал, что победное шествие к вожделенной двери остановилось. Казавшаяся податливой жертва неожиданно воспрянула духом и, спасая свое никчемное «Я» от полного слияния с темным, принялась выдавливать чернильно-черное из тела.

Если бы туман понимал, что такое смех, он бы рассмеялся.

Если бы туман понимал, что такое презрение, он бы рассмеялся презрительно.

Но туман не знал презрения и смеха. Он помнил только главное: ни одна игрушка от него не уходила. Более того: ни одна игрушка не желала уйти. Ведь что может быть прекрасней и величественней, чем вечное слияние с тьмой? Выдержать натиск первобытной силы и овладеть ею! Измениться, поднимаясь на следующую ступень.

Если бы туман умел говорить, он бы спросил: «Зачем?»

Предыдущие игрушки являлись именно для того, чтобы объединиться, чтобы породить тьмой и плотью новое существо.

Но эта оказалась иной.