– Хочешь, здесь ложись, а хочешь – внизу. Здесь лучше: дорогу из окна видно, но вообще-то тут тихо.

Он плюхнулся на диван и вдруг, что-то вспомнив, хохотнул:

– Слышь, Сань, пока ты в армии был, мы здесь так фестивалили!.. Пчела Надьку Ланге трахал, а у той приступ эпилепсии начался. Он испугался, ну правильно – можно же пацана понять, да? Прикинь: ночь, и вдруг крики такие: «Пацаны-ы! Пацаны-ы! Она мостик делает!»

– А ты с кем говорить хочешь? – перебил его Саша. Ему сейчас было не до веселья.

– Есть у людей завязки на Петровке, – многозначительно кивнул Космос и, вскочив с дивана, подошел к хмурому Саше. – Ты, Сань, главное, не дергайся. Я тебе обещаю – все, что надо, сделаю! Надо будет бабки собрать – соберем! На раз можно до пятидесяти штук поднять, а ребята сунут кому надо. Думаешь, ты один такой?! Люди из-под таких сроков уходили, ты что!..

– Космос, только ты к матери загляни или позвони лучше. Скажи ей: я никого не убивал, подстава это.

– Ладно, – снова с готовностью кивнул он и поморщился. – Расстроилась она!.. Смотреть было больно. Не обыск, а цирк какой-то устроили…

– Скоты… Да, и вот ещё что, – Саша достал из бумажника визитку и протянул её другу. – Возьми щенка и отвези его тому человеку, Александру, помнишь? Фиг знает, как все обернется, нельзя, чтоб пропал.

– Ага… Сань, а может, посоветоваться с ним?

– Нет, ты ему ничего не говори. Просто скажи, что я не могу пока за щенком следить – и все.

Космос вздохнул и протянул Белову руку.

– Ну давай, брат, не падай духом. Выкрутимся… – он задержал Сашину руку в своей, словно собираясь что-то добавить, замялся и вдруг порывисто обнял его.

Через мгновение Космос выскочил из комнаты и, гремя башмаками, сбежал вниз по лестнице.

Белов остался один. Он кругами ходил по скрипучему полу старого дома, не находя себе места. Подошел к книжному шкафу, но оказалось, что тот забит справочниками по астрофизике, толстенными звездными атласами и прочей сугубо научной литературой. Все, что ему удалось найти – это несколько старых номеров «Огонька» и увесистую «Историю Рима».

Со своей добычей Саша завалился на диван. Но то ли чтиво оказалось слишком скучным, то ли мысли его были слишком далеко – ни книга, ни журналы не смогли отвлечь от навалившихся проблем. Более того – прочитанное вообще не достигало его сознания.

Белову было тоскливо и одиноко, его точили Две неотвязные мысли. Накрылся институт – это уже было абсолютно ясно, и с этим, видимо, надо было смириться. А ещё было жаль маму. Саша представлял, сколько боли принес ей сегодняшний обыск и невероятное по своей жестокости обвинение против сына! И сейчас мама, как и он сам, одна-одинешенька, и ей так же тоскливо, одиноко и, возможно, страшно.