Все ее внимание по-прежнему приковано к малышу, который весело улюлюкает в такт ее колыбельной. — Это Владика вещи. Все качественное, не переживай. Я перестирала и погладила, так что можешь сразу надевать. Будет самым модным мальчиком на свете. Да, сынок?

Ком в груди разрастается до неимоверных размеров, блокируя не только легкие, но и голосовые связки. Чувствую, как вдоль позвоночника ползет холодная испарина, но даже сглотнуть не могу, не то что произнести хоть что-то. Сынок?

Я знаю, что многие пожилые люди обращаются так ко всем представителям мужского пола, но… это мой сын.

Только мой! А ее поведение более чем странно.

— Мне нужно его покормить, — хриплю, словно по горлу наждачкой прошлись. — Простите, но у нас режим. Коле нужно покушать и спать. И… я тоже с ним отдыхать буду. Силы еще не до конца восстановились после операции.

— Конечно-конечно, — кивает женщина, но сына мне при этом не спешит отдавать. Продолжает исполнять свою песенку и ритмично укачивать малыша. — Он уже почти заснул, — говорит ласково. — Я сама его уложу.

— Нет, — твержу более настойчиво, даже не пытаясь вытравить из голоса нотки паники.

 — Если он сейчас не поест, то проснется раньше и график собьется. Инна Владимировна, пожалуйста, — понимаю, что голос срывается на визг, но ничего не могу с собой поделать. Гормоны это или материнский инстинкт, сама до конца не знаю, но сейчас пространство вокруг меня покрывается красной дымкой и все что я вижу — это мой сын на руках у другой женщины. Той, что не хочет его мне отдавать.

— Конечно, — мягко улыбается она и возвращает мне Колю. — Я же как лучше хотела. Знаю, как тебе тяжело. Помню все прекрасно.

Будто вчера это было, представляешь?

— Представляю, — киваю уже более спокойнее. Тяжесть сына на руках успокаивает. Я моментально чувствую себя накачанной окситоцином идиоткой. Господи, человек тебе помочь хочет! Приехала на другой конец города, чтобы внука увидеть, а я истерику закатила. Ну не дура ли?

— Простите, — шепчу мягко. — Но у нас действительно режим.

— Я понимаю, понимаю, — миролюбиво отвечает она. — Марик тоже был режимным мальчиком. Только чуть опоздаешь на десять минут, сразу в истерику впадал. А Владик был спокойным.

Спал много, сил набирался…

— Мне жаль, — мямлю беспомощно. Боль этой женщины я ощущаю практически физически. Будто она и не проходила никогда. Тянется за ней, словно безмолвный призрак, окрашивая каждую секунду жизни темными красками.

— Да ничего страшного, — отмахивается она, неверно истолковав мои слова. — Я подожду, а когда проснетесь, помогу малыша искупать. Ты-то небось и нагнуться толком не можешь после кесарева.

— Спасибо, — ком в горле наконец растворяется под давлением благодарности.