Я почти не представлял, какими будут роды моей жены, уж точно не планировал совместных — будучи рядом и не в состоянии помочь и облегчить ее боль, я даже не понимал, зачем я буду там нужен? Но мне казалось, что роддом это шумное место, где суетятся врачи и кричат, как в фильмах женщины, а еще — младенцы. На самом деле здесь совершенно тихо, я даже не слышу, как за одной из закрытых дверей идет операция.

Где-то там прямо сейчас рождается мой ребенок.

Теперь я знаю, что у меня сын. Маленький, совсем крохотный, возможно, с пороком сердца, он еще даже представить не может, сколько испытаний его ждет впереди.

И мне хочется забрать всю его боль и страдания на себя, но судьба будто учит меня смирению и тому, что, Соболевский, ты не всевластен. Сколько бы ты ни думал, что весь мир у твоих ног, есть вещи, изменить которые я никогда не смогу.

Поглощенный этими мыслями, я оседаю вдоль стены, усаживаясь прямо на пол пятой точкой. Здесь так пахнет хлоркой, что уверен, даже плитка подо мной продезинфицирована до идеального состояния.

И тогда я слышу его.

Слабый, больше похожий на мяуканье, крик.

Ладони становятся влажными, на лбу выступает испарина, меня окатывает такой волной жара, словно я в печи, варюсь в собственному соку.

Господи, я стал отцом. Моргаю медленно, понимая, что на глазах выступают слезы. Я не плакал уже очень давно, даже и не помню когда в последний раз, и ощущать влагу непривычно и безумно странно. Моргаю, пытаясь сфокусировать зрение и вернуть миру четкость, и замечаю, что дверь распахнулась.

На пороге стоит женщина, по всей видимости, лечащий врач Миры.

— Соболевский? — я киваю, — в соседнюю дверь.

Мне на встречу распахивается еще одна, смежная с операционной комната, я захожу туда с какой-то непривычной мне робостью.

Вижу большую стеклянную барокамеру с двумя отверстиями, сверху накрытую клетчатым одеялом.

А внутри лежит малыш, весь сморщенный, с красной кожей, в памперсе, настолько ему огромным, что достает до самых подмышек. Макушка, неожиданно, в темных густых волосах, — я думал, они рождаются лысыми?

Руки с голубыми бирками вокруг запястий, двигаются, рот приоткрыт.

Я впитываю всю эту картину, запечатлевая на всю жизнь, вбивая в память своего сына, рожденного несколько минут назад.

— Можно? — непонятно, о чем конкретно, но задаю вопрос медсестре, она кивает на септик:

— Руки обработайте. У вас пару минут.

Я киваю, потом плескаю щедрую порцию жидкости на ладони, спешно растирая их и подхожу вплотную к стеклу. Очень медленно, боясь причинить по неосторожности вред сыну, я протягиваю свою руку и касаюсь его теплого тела.