Наедине с самыми жуткими мыслями. Ты скрыла от меня сына! Заставила думать, что мы потеряли ребенка… Что…

— Я боялась, Марк, — произношу совсем тихо. Одними губами. Словно воздух между нами пропитан ядовитыми парами и я боюсь даже вдохнуть его. — Боялась, что ты навредишь нашему сыну. Я не собиралась скрывать, — каждое слово дается мне с трудом, но я не могу молчать. Не тогда, когда он смотрит на меня так. Будто все еще любит. Будто мое предательство его убивает. — Я бы сказала тебе после… операции.

— Но почему? Как ты могла подумать, что я могу навредить нашему ребенку? После того, что я и так сделал своими ущербными генами…

Эти слова бьют меня наотмашь. Точнее нас. Мы оба морщимся, будто кто-то проходится хлесткой плетью по коже. Будто они рассекают не только плоть, но и что-то гораздо глубже. Сердце. Душу. Само естество. И я знаю, что мои следующие слова сделают только хуже. Но и молчать уже поздно. Поэтому я прикрываю веки и хрипло выдаю:

— Я знаю о твоем разговоре с врачом. Слышала, как ты просил его избавиться от ребенка. От нашего сына, Марк.

В подростковом возрасте я какое-то время ходил на бокс. Отец отдал в секцию, когда заметил, наконец, что из-за напряженных отношений в семье у меня появились проблемы с агрессией. Тогда он пару раз поймал меня на стесанных в кровь костяшках и решил, что контролируемый выброс эмоций о грушу мне поможет.

Бокс это не то. В боксе есть стоп слово. Рефери никогда не позволит противнику нанести тебе смертельный удар. Тем более в юношеской лиге. Мне тогда и четырнадцати не было, насколько помню. Поэтому я очень быстро снова вернулся к уличным дракам. Они отлично помогали справляться с холодным равнодушием, в котором меня от души купали родители.

И вот сейчас после признания Миры я чувствую себя под стать. Будто все те испытания, через которые мы прошли за последние полгода были лишь поединком в боксе. Местами больно, иногда хочется сдохнуть… но так или иначе ты знаешь, что когда-то это закончится, что ты выйдешь с поля боя живым. С синяками, кровавыми ранами и может даже переломами, но черт возьми, одним целым.

Слова жены о том, что она слышала мой разговор с врачом все меняют. Это уже та самая уличная драка, исход которой нельзя предугадать. Я будто снова лежу на асфальте, а надо мной склоняются четыре старшеклассника и выписывают мне удары ногами в дешевых кроссовках. Одному из них я тогда сломал руку и его дружки решили отомстить за товарища. Месили меня знатно. Навалились все вместе и заставили действительно впервые в жизни задуматься о смерти.

Мира же справляется и без группы поддержки. Она ей попросту не нужна. Ведь своей жене я сломал не кость… я просто сломал ее. Целиком.

Она знает. Все это время знала. Жила с этой мыслью. Смотрела на меня. Принимала помощь.