И обижаться нельзя — проявил знак высочайшего ко мне расположения.

В пять подруливает, презирая правила движения, черная «Волга» с занавесочками, на номере — три нуля и единица. Шофер вышколен — дверцу распахивает, и он как бы естественно наклоняется при этом, а как бы и кланяется из огромного почтения к гостю самого.

А разукрашен город — куда там ВДНХ: плакаты, лозунги, транспаранты, призывы: «Горожанин! Коль ты душой хорош — благоустраивай город, в котором живешь!»

Из подъезда выходит встречающий, делает посольский жест и эскортирует меня по мраморной лестнице, устланной ковровой дорожкой.

В приемной, средь дубовых панелей и кожаной мебели, встает секретарша — эдакая кинозвезда по стойке смирно, глазищами ест, и выражают глазища безмерную преданность и готовность исполнить любые мои желания по первому же намеку.

И вот с тяжкой плавностью плиты, обнажающей жерло ракетной шахты, отходит последняя дверь. Ну антураж, ну интерьер, ну Комоген!..

В огромном затененном кабинете, за массивным полированным столом, в темно-сером дорогом костюме, в ослепительной сорочке с безукоризненным галстуком, с сановной благожелательностью на лице сидит император.

Буквально воздух проникнут его значительностью. В первый момент я бы не удивился, увидев на стене портрет Наполеона.

— Прошу, — произносит он поставленным голосом. И слегка указывает на стул у другого стола, примыкающего к его столу буквой «Т».

— Здравствуйте, Геннадий Петрович, — говорю я и жду, как он отреагирует на обращение по имени-отчеству. Принял как должное.

— Здравствуй, Леня, — и руку протягивает, не вставая. — А чего ты в форме?

Я ваньку валяю, докладываю по уставу: так, мол, и так, по окончании института был призван в ряды Вооруженных Сил, направлен в воздушно-десантные, хирург медсанбата майор Звягин в служебной командировке.

— Да, — кивает, — как судьба-то не сложилась. А ведь помню, блестящие надежды подавал. Думал, ты уже профессорствуешь. Какой у тебя ко мне вопрос?

— Никакого, Геннадий Петрович. Случайно увидел портрет в газете, вспомнил, порадовался, захотел поздравить вас…

— Меня нет. — И мне: — Ну пошли, посидим.

В панели у него незаметная дверь, а за ней — будуар для отдыха: бар, стереоаппаратура, ванная-туалет.

Утопает он в кресле, наливает коллекционного коньячку — наслаждается.

— Рад встрече, Лешенька. Приятно иногда вспомнить, с чего начинал. Оглянешься — и не верится, какую крутизну одолел. А сколько еще впереди!..

— Да, — говорю, — я сразу в вас разглядел большого человека, Геннадий Петрович.

— Я тогда несчастный пацан был, щенок мокрохвостый. Годами, годами себя в кулаке держал! По пять часов спать научился, выступления наизусть перед зеркалом заучивал. Другие молодость провеселились, а я работал, как каторжный.