Отставной капитан имперского спецназа Фома Григорьевич Старский любил свою работу всей душой.

Как и большинство однокашников, он пошел в имперские войска с надеждой показать себя и получить место в Клане, но годы шли и вдруг оказалось, что его способности куда больше подходят для устранения людей, чем тварей, и этим он в итоге и занимался большую часть службы, так и не дождавшись приглашения от Кланов.

А потом пик силы оказался позади, и капитан сам не заметил, как здоровье начало шалить и Фома стал подумывать об уходе на гражданку.

И тут ему подвернулась вакансия начальника охраны в одном элитном заведении Империи, которое, однако, обслуживало исключительно аристократов. За годы службы Фома Григорьевич привык подстраховывать клановые задницы, да и общаться с аристократами хоть и не любил, но умел.

Платить обещали щедро, а работка казалась совершенно непыльной. Присматривай за небольшой территорией Медицинского центра, не пускай зевак на крышу и следи, чтобы высокородные рожи больных не находили на свою задницу приключения, да не устраивали дуэлей на территории.

В принципе, ничего сложного и матерый капитан, который тут стал для местных просто «Григорич», прекрасно справлялся со своей работой и за определенную плату закрывал глаза на мелкие шалости и хотелки благородных пациентов.

Например такие, как выделить шестерым пацанам служебную переговорку под какой-то там «учебный проект». Берешь главврача в долю, да поглядываешь, чтобы за территорию молодые пьянчуги не вышли и все хорошо.

Сильно Григорич в дела аристократов не вникал и даже снабдить ребят водкой и закусками было простым делом, за которое он привычно отстегнул себе в карман положенную комиссию.

Ранения у пациентов были пустяковые, со дня на день их должны были выписать, а лишняя денежка карману не повредит.

По крайней мере, так ему казалось, пока он не увидел это.

За свою долгую службу капитан повидал всякое, но поющая частушки портальная тварь поставила в ступор даже опытного вояку. Однако вспомнив, зачем он здесь, Григорич схватился за винтовку и выстрелил в черное пятно, оказавшееся попугаем.

Только вот тварь это не взяло… мультистихийную пулю словно засосало внутрь крошечного тельца и последнее, что Григорич видел в жизни это окровавленный клюв, летящий ему в глаз.

Фургон мчал по шоссе в полной тишине.

Лишь мерный звук двигателей и попугай, вычищающий кровавые ошметки из перьев, нарушали тишину.

— Ну, по крайней мере, больницу он не сжег, — осторожно подал голос Малой, слегка виновато глянув в зеркало заднего вида.

Походу узнал в некоторых стишках работы собственного сочинения.

Впрочем, я не злился ни на Малого, ни на фамильяра, жертвой которого стало в итоге тридцать семь еретиков.

Именно еретиков.