Итак последнюю перевязку на тебя, суку такую, потратил.

Потом девушка прибежала откуда-то из женской, видимо, из крохотной родительской комнаты, где спал Абдула. Комната, насколько я знал, одновременно была еще и кладовкой.

— Вот, — сказала она, протягивая мне руки.

В ее смуглых ладошках я увидел штук пятнадцать крупных бледно-золотистых патронов с тупорылыми головками.

— Это все, что есть.

— Я не могу взять, — покачал я головой, — она может понадобиться твоему отцу, если придется защищать вас с братом.

Мариам немного грустно улыбнулась.

— Да он и стрелять-то не умеет. А ты — умеешь, — сказала девушка. А потом, мгновенье помолчав, добавила: — Он поймет.

Я по-доброму хмыкнул. Потом кивнул:

С этими словами я встал, принял патроны и сунул их в подсумок. Мариам было кинулась к ружью. Попыталась снять его с гвоздя, но не смогла. Тогда я подошел и помог ей.

Винтовка оказалась тяжеловатой, громоздкой и грубой. Как минимум, ощущалась она тяжелей АК. И несравнимо неудобней. Длинная, тяжелая, с характерным рычагом перезарядки под шейкой приклада, она носила на себе следы многих и многих десятилетий. Ее дерево оказалось потертым, металл местами покрывали патина и ржавчина.

Тем не менее, когда я щелкнул рычагом, винтовка послушно обнажила мне казенник. Патрон зашел в него легко, и я с неприятным лязгом и щелчком закрыл казенную часть.

Предохранителя на этом чудовище не было. Но я быстро отыскал на внутренней стороне спусковой скобы маленькую задвижку и зафиксировал ею спуск, чтобы исключить случайные выстрелы.

Не успел я осмотреть винтовку полностью, как в дверь постучали.

Мариам немедленно затихла. Я насторожился.

У пуштунов было не принято стучать. Если требовалось позвать хозяина — его окликивали со двора. Стук в дверь предвещал что-то недоброе.

Я прислушался. За дверью кто-то галдел. Со двора доносились многочисленные голоса. Мужские голоса. Говорили они на пушту. Причем говорили возмущенно.

— Это… Это люди… — Испуганно сказала Мариам. — Что происходит?..

— Сбежались на выстрел, — ответил я.

Потом глянул на Тарика. Тот притих, сидя под стеной и раскинув ноги.

Тогда я повесил винтовку на плечо. Подошел к нему и заставил подняться.

У раненого Хана это вышло не сразу. Тем не менее, он встал на ноги. Схватив его за веревку, что сковывала ему руки за спиной, я пошел к выходу.

— Ты пойдешь к ним⁈ — Испуганно окликнула меня Мариам.

— Да. Их нужно успокоить, — невозмутимо ответил я.

Девушка колебалась недолго. Она ступила следом и сказала:

— Мало кто из местных умеет говорить на русском. Если кто и может — то очень плохо. Они тебя не поймут.

Я оглянулся. Посмотрел Мариам в глаза, но ничего не ответил. Только снова подогнал Хана и шагнул к двери.