— Усатый дядя циркач сильно-сильно любит Аню, — со знанием дела кивнул я и уселся на пол, изображая, будто рассматриваю витиеватый узор ковра. — А… а я тоже хотел в такую игру поиграть, можно, мамуля?

— Какую такую игру и что ещë за дядя? — встрепенулась барыня и порывисто подошла ко мне. Я смущённо хихикнул и продолжал ковырять ворсинки.

Тогда Ольга Дмитриевна присела рядом и взяла меня за руку. Её острые скулы подчёркивали аристократическую худобу, а пронзительные синие глаза искали взгляд сына.

— Скажи маме, в какую игру играла твоя сестра? Что ты видел?

— Она будет ругаться. Я не скажу, — я поломался для проформы, а сам чуть ли не хохотал от вида взъерепенившейся Анны, та была готова лицо мне расцарапать.

Сама напросилась — я никого не оскорблял и не спущу такого обращения. Впредь будет знать.

— Всё хорошо, я обещаю — она не тронет тебя, — в голосе послышались стальные нотки, и Ольга качнула головой, убирая пышные пшеничные волосы назад.

— Усатый дядя вот так губами делал, — я показал губами трубочку в сторону ошарашенной сестрёнки и живописно причмокнул несколько раз.

Мать разъярённо обернулась к ней, а я не упустил такого шанса и коварно подмигнул дурёхе, ещё больше выводя из себя.

— Мама! Он врёт, он всё придумал! — гневно топала она ножкой, а на щëки словно стыда плеснули.

— А Аня потом тоже вот так чмок-чмок-чмок, а дядя потом руками вот так… — я потянулся показать на благородной барыне блудливые руки циркача, но та отстранилась.

— Достаточно, — резко прервала она меня, грудь гневно колыхалась, ей было стыдно за дочку, тем более перед всё слышавшими дворовыми — не пройдёт и дня, те разнесут и приумножат слухи.

— Ты поверишь ему, а не мне? — со слезами в глазах спросила капризная дочка.

— Конечно, ему, ты же сама сказала, он дурак, но откуда ему знать, как целоваться, если он всю жизнь просидел в комнате?

— Он… Ему… — но договорить она не успела, так как получила громкую пощёчину.

— Выйти всем! — повелительно приказала Ольга Дмитриевна.

Я покинул покои барыни и с наслаждением слушал вой таскаемой за косу наглой сестрички и ругательства матери.

«Какая же услада для ушей», — улыбка невольно сама наползла мне на лицо, придавая колорита мнимому сумасшествию.

После обеда на кухне меня снова отвели в злосчастную комнату. В первую очередь я вызвал к себе Семёна, велел поменять постельное бельё и притащить вёдра с тряпками.

— Да что вы, барин, что вы делаете-то? Побойтесь бога! — вцепился он в мою швабру и попытался отнять костлявыми руками.

— Я сам, я всё сам, если увидят… Нет, нет и ещё раз нет, — твёрдо закончил он, но я не сдавался.

— Семён, вдвоём быстрее. Запри дверь, я всё равно помираю тут со скуки, а ты мне нужен и для других дел.