«Выкуси, карга вредная».

— А ты, а я… — она даже дар речи потеряла, увидев, что я из погреба выхожу ещё более здоровый, чем до попадания туда.

— Доброе утро, Марфа, — я не стал провоцировать злопамятную бабу. Ещё щëлкну еë по носу — всему своё время.

Я прошёл мимо твёрдым шагом и жестом приказал одному из её бугаёв, Мишке-Шатуну, не прикасаться ко мне.

Детина перевёл взгляд на въедливое лицо Марфы и пожал плечами.

Меня представили пред очи матушки. Та о чём-то совещалась с пухлощёкой ключницей, а в сторонке от них стояла молоденькая курносая девушка. При моём появлении она подняла глаза к потолку и состроила рожу, мол «опять этот юродивый». Знакомьтесь, моя младшая сестра Анна. Оторва, губительница мужских сердец и весьма злая на язычок особа.

— Это ты, Артём, подожди, — повелительно сказала дворянка в золотисто-синем сарафане, вышитым всевозможными цветами.

На вид обычная одежда, какую я подмечал и у других жителей поместья, но шею Ольги Дмитриевны украшало ожерелье из отборного крупного жемчуга.

Помятуя о своём сумасшествии, я спокойно запустил палец себе в нос, чем вызвал раздражённый косой взгляд у Анны, а когда я вытер руку о дебиловатого сопровождающего, она в возмущении отвернулась. Бугай и вовсе ничего не заметил. Он от усердия пыжился весь как рак и смотрел вперёд в пустоту, ожидая новых приказаний.

— Всё, иди, — махнула ключнице мать. — Ну что, сын мой, скажешь в своё оправдание? Зачем опять нарушал порядок? — спросила она меня, но я не успел открыть рот, как влезла востроносая Анна.

— Да что ты с ним каждый раз, как с нормальным разговариваешь, мама? Не видишь, он не понимает он тебя. Пусть это позорище идёт обратно в свой клоповник, от него воняет, — она раздражённо махала веером, пытаясь отогнать от себя стойкий запах немытого мужского тела.

— Аня, — одёрнула её благородная госпожа. — Не думаешь ли ты, что если называть его дурачком, то он наберётся ума? Скорее наоборот, станет им быстрее. Мы уже говорили об этом…

— Да помню я, помню, — со злостью сжала она кулачок, ей было семнадцать, но вела она себя со всеми как прожжённая тридцатилетняя стерва. — Он днями напролёт пускает пузыри из слюней и ссыться в постель, мне даже противно стоять рядом с ним. Какой там дворянин? Только в цирке уродцем выступать. Может, продадим его? — с надеждой посмотрела она на мать.

— Цирк, я люблю цирк, — пробормотал я, привлекая к себе внимание. — Аня красивая, её все любят, — наигранно дебиловато протянул я, вспоминая, как Семён рассказывал про приезжую труппу.

Сестра презрительно сморщилась, но косой уголок рта показывал, что ей нравилось, когда её восхваляют. Даже такое ничтожество, как умалишённый братик. Вот только рыбка глубоко заглотила крючок.