А там посмотрим!»

По расчетам Монаха, лучшие времена наступят уже через неделю. Они заберут картины и отвезут одному клевому мужику, с которым он, Монах, уже договорился о встрече. Клевый мужик не сказал ни да, ни нет. Сказал уклончиво, что нужно смотреть… Но глаз зажегся, хоть он и делал вид, что не особенно заинтересован. Монах его понты мигом просек – всякий человек для него как прозрачное стекло. «Надо посмотреть», – говорит, а у самого пальцы дрожат: а вдруг джекпот! И даже не заикнулся: откуда, мол, ребята, картинки? Знает откуда, ворюга! Да если бы не подлые обстоятельства, разве они пошли бы на такое, думал Монах.

Ни за что в жизни! Никогда! Ладно, это лирика… Главное, мосты наведены. Настоящее дело развернется, когда он принесет картины. А в оставшуюся неделю он сходит в библиотеку, полистает альбомы, может, раскопает чего… Картины он, можно сказать, знает наизусть. Насмотрелся.

Последние четыре дня подельщики репетировали операцию и хронометрировали все ее этапы. До крыльца по дорожке минута-полторы, на дверь – две минуты, вверх по лестнице – тоже две. Вырезание из рамы лезвием одной картины – около двух минут.

Тренируясь, Монах повырезал из рам все картины в доме Зажорика. Анжелика долго удивлялась зачем, но без крика, по-хорошему. Золотой характер! Три картины можно вырезать за шесть минут. Плюс-минус две-три минуты на всякий случай. Обратный путь – пять минут, а то и меньше. На круг получалось около двадцати минут.

– С богом! – сказал Зажорик, взглянув на часы. – Восемь пятнадцать. Давай, Олежка! Ни пуха ни пера!

– К черту! – ответил по ритуалу Монах.

Легко выскочил из машины и бодро зашагал к дому, натягивая на ходу перчатки.

«Хорошо хоть снег расчистили, – подумал, – следов не останется».

Поднявшись на крыльцо, Монах оглянулся. Вокруг было тихо и безлюдно. Он вставил ключ в замочную скважину, легко повернул. Зажорик действительно был мастер на все руки – дверь открылась как по маслу. Спрятал ключ в карман. Отворил дверь, проскользнул в прихожую. Снова прислушался. Дом и вещи жили своей неторопливой и несуетной, в отличие от людей, жизнью. Монах открыл окно в гостиной, вдохнул полной грудью холодный воздух, как перед прыжком в воду, и стал не спеша подниматься по лестнице, останавливаясь после каждого шага.

Луч электрического фонарика плясал на ступеньках. Лестница поскрипывала под его внушительным весом. Под дверью в спальню он снова остановился. Погасил фонарик. Постоял, привыкая к темноте.

Хоть Монах и был способен на многое, грабить квартиры ему еще не приходилось. Красть по мелочам – копченое мясо там или канистру бензина, однажды – оленью шкуру по необходимости, чтобы не пропасть на морозе, – приходилось.