А вот так залезть в дом, подделав ключи, и украсть ценные вещи – не приходилось. Чувство, похожее на раскаяние, шевельнулось в его груди.

– Ничего, – успокоил он себя, – они люди богатые, наживут еще. А нам с Жориком деваться некуда. Ему еще и детей поднимать. Картины эти нам нужнее, чем Юлии.

Усыпив подобным образом голос совести, Монах вошел в спальню. Здесь было светлее, чем на лестнице. Слабо светилось окно в заснеженный сад. Лапик спрыгнул с кровати и подбежал поздороваться. Монах потрепал его по холке, и песик радостно фыркнул в ответ.

– Тише, тише, – шептал Монах.

 – Хорошая собачка, тише, свои…

Он бесшумно подошел к изголовью кровати и застыл, прислушиваясь к слабому дыханию Юлии.

– Спать, – прошептал он, наклоняясь к ее лицу, – спать, спать, спать…

Сопровождаемый радующимся песиком, Монах подошел к картинам. Взял фонарик в рот, достал из кармана лезвие. Аккуратно и неторопливо провел лезвием по верху картины, еще раз с сожалением подумав о рамах. Они останутся на стене, зияя пустотой. Он представил себе три пустые рамы, висящие на стене…

Монах так увлекся, что едва не пропустил легкий скрип открываемой двери.

Он поспешно выплюнул фонарик в ладонь, нажал кнопку и присел на корточки. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Шестым чувством Монах различал мелкие шорохи присутствия постороннего. Звяканье стекла вдруг раздалось совсем рядом. Человек не зажигал света.

«Ни фига себе! – подумал Монах. – А этому что надо? Тоже картины? Или фамильные драгоценности?»

Он дорого бы дал, чтобы рассмотреть пришельца, но боялся обнаружить себя. Человек возился у кровати. Монах слышал, как он выдвигает ящик тумбочки.

«Ну, я тебя сейчас! – подумал он.

 – Ворюга! А псина тоже хороша – хоть бы голос подала!»

Недолго думая он громко кашлянул. Человек издал странный полузадушенный звук, а Юлия вдруг произнесла слабым голосом: «Кто здесь?» Было слышно, как она пыталась нашарить рукой выключатель торшера. Неизвестный у тумбочки неловко повернулся и обратился в бегство. Вдребезги разлетелся упавший на пол стакан или чашка… Быстрые торопливые шаги вниз по лестнице, хлопанье входной двери, легкий сквознячок, метнувшийся по дому, – и все стихло.

«Пора, однако, двигать!» – сказал себе Монах.

– Алекс! – позвала Юлия испуганно. – Алекс!

Монах поднял с пола последний холст, скрутил и запихнул в торбу на груди, стараясь не шуметь. Каждой клеткой тела он ожидал, что сейчас вспыхнет свет. Затянув торбу веревкой, он на четвереньках пополз к двери. Прихватил по пути с пола слабо блестевший осколок стекла. Отворил дверь и, не заботясь больше о конспирации, потопал вниз. Вылетел на крыльцо, промчался по мокрой дорожке, как небольшой слон, разбрызгивая талый снег, и ввалился в машину. «По газам!» – приказал.