— И зачем я понадобилась придурку со спагетти вместо мозгов?

На руках Жирняя Эла напряглись мощные мускулы. Он и его братья обожали качать железо в гараже, сидя на скамейке под календарем с фоткой Бетти Грейбл.

— Как ты меня назвала, ирлашка сопливая?

Тру улыбнулась еще шире, хоть зубы пересчитывай.

— Ты меня слышал. У тебя что, уши такие же инвалидные, как и нога?

Жирняй Эл оторвался от дерева, подошел поближе:

— Даже не мечтай угнать мой велик, — фыркнула Тру. — И если ты еще хоть раз погонишься за моей сестрой, я…

В репродукторе заскрежетал прежний голос: «Последняя возможность для тех, кому меньше двенадцати, принять участие в конкурсе украшения велосипедов.

Ждем вас у дуба с красной лентой».

— Дай проехать, макаронник, — сказала Тру, пытаясь обогнуть Жирняя Эла. Тот стоял, зажав коленями переднее колесо ее велосипеда.

И затем — с быстротой молнии — Жирняй Эл вытащил из заднего кармана выкидной ножик и одной рукой срезал все белые бумажные цветы с руля «швинна», а второй сорвал с моей сестры корону. И со смехом захромал прочь, сминая в ладони блескучую фольгу.

«Последний шанс для тех, кому еще нет двенадцати», — напомнил голос.

Случись это все с кем-то другим — со мной, например, — я уж точно разревелась бы, да так, что сорвала бы горло. Но только не моя сестра, не Юный Трубач! Она лишь смотрела вслед Жирняю Элу, но если б взгляды могли убивать, Жирняй Эл упал бы сейчас бездыханным, как дверная ручка.

А затем, прямо ниоткуда, возник Расмуссен с лентой через футболку, гласящей: «СУДЬЯ». Похоже, он всегда готов выскочить из-за угла, чем бы мы ни занимались.

— Доброе утро, девчата, — поздоровался он.

Без полицейской формы Расмуссен казался совсем другим человеком. От прочих жителей округи и не отличишь. — Поспеши-ка, Тру, конкурс вот-вот начнется.

Вынул из кармана моток скотча, быстренько поднял с земли бумажные цветы и прилепил их обратно на руль велосипеда.

Тру покатила велик мимо него прямо к дубу. Она забыла сказать Расмуссену спасибо, потому что — я-то знаю — уже вовсю планировала, как найдет Жирняя Эла и сотворит с ним что-то жуткое-прежуткое. По лицу моей сестры гуляло то самое диковатое выражение «ищу приключений на свою голову».

Расмуссен улыбнулся мне сверху и спросил:

— Ты в порядке? Отошла после вчерашнего?

— Рад это слышать, — сказал он и, помахивая своей папочкой с бумажками на зажиме, двинулся к толпе матерей с разукрашенными детскими колясками.

Запахи хот-догов, и гамбургеров, и итальянских колбасок, и немецких сарделек уже витали в воздухе, хотя утро только начиналось. После забега в мешках мы с Тру собирались слопать столько всякой всячины, что домой нас пришлось бы катить на салазках.