Она соскочила с качелей и засеменила к ступенькам.

— Мама жофет, Фалли О-Малли.

— Хорошо, — сказала я, но решила еще разок попытаться: — А Расмуссен был там, внизу, в погребе?

Она кивнула: «да», потом замотала головой: «нет», так что я не поняла, каков ответ, но переспрашивать было поздно, Венди уже спрыгнула с крыльца Кенфилдов.

Внизу она обернулась, сказала: «Рафмуффен» — и помчалась через лужайку к своему дому.

— В округе орудует злой человек. Смотри в оба, Венди! — крикнула я.

Она снова обернулась на миг и потрусила дальше этим своим нелепым шагом.

Я покачалась еще немного. Все-таки кое-что: теперь я не одна, со мной Венди Бюшам, пусть и немного странная. Но она только что практически сказала, что Расмуссен пытался убить и снасиловать ее.

В подвал я впервые спустилась вечером после дня рождения миссис Каллаган, когда мама с Холлом жутко раскричались друг на дружку. Мама хотела, чтобы Холл прекратил столько пить, а тот хотел, чтобы мама заткнулась и не лезла в его выпивку. Тру ночевала у бабули, а Нелл отправилась на танцы Союза католической молодежи. Я сидела одна в своей комнате, читала «Мой друг Флика», когда они затеяли ссору, а потом еще расплакался призрак Дотти, и я уже просто не могла всего этого слышать.

В общем, я выбралась из кровати и на цыпочках прокралась по кухне, стараясь не наступить на тот кусок линолеума прямо перед плитой, который вечно издавал такой звук, будто у него живот болит, а потом — вниз по лестнице, мимо задней двери Голдманов, и еще пролет. Я захватила фонарик, так что было не так страшно, как рассказываю.

После разговора с Венди я спустилась в подвал, вынула коробку из тайника и уселась на краешек старого коричневого чемодана.

Бумажное колечко я нацепила на палец, и оно сразу соскочило, как всегда, — так что я сунула его назад в коробку, под другую фотографию. Мою любимую. Ту, где мама со своими волнистыми волосами и веснушками сидит в лодке, плывущей по нашей лагуне. На этом снимке маме примерно столько же лет, сколько Нелл сейчас, на ней шорты, которые открывают ее красивые ноги, точеные лодыжки, и она выглядит очень, очень счастливой, я ее такой счастливой даже и не видела с самой папиной смерти. Один взгляд на мамину улыбку — и я чуть не расплакалась, прямо в подвале, где пахло угольной пылью. А если бы и заревела, кто попросит меня заткнуть фонтан? Некому. И скажите, ну зачем людям слезные канальцы, если им не разрешают плакать?

Другая фотография, с выпускниками, наоборот, подняла мне настроение, потому что я знала многих на снимке. Там были миссис Каллаган, и миссис Бюшам, и мистер Кенфилд, и мистер Питерсон из аптеки. Их я разглядела еще в прошлый раз. А сегодня увидела еще двоих.