— А где же ей быть? Набаловалась.

— Гони во двор. Сам в избу иди, переоденься. За топкой надо сходить. Завтра хлебы, а топка сырая.

После уборки сели ужинать, а потом Петька с Аксюткой ушли спать. Прасковья осталась подмесить тесто.

Вошла молодая вдова Дарья.

Седьмой год идет, как нет ей вестей от мужа. Сколько она ни писала и ни ездила в город, мужа не нашла. Обращалась в какое-то бюро, которое взялось было отыскать ее мужа, но сколько ни ждала, никаких известий не было.

А жила с мужем всего около года.

— Ну, как твой-то? — спросила она Прасковью.

— Скоро к нему собираюсь.

— Маслица отнести, еще кое-чего.

— Вот тебе раз! Иль у них этого добра нет? То, бают, комиссары все продукты захватили, а то маслица отнести.

— Зря болтают. Была я намеднись в ихней столовке. Щи одни.

— А на самой фатере была?

— Какой гоже: мешки соломой набиты.

— Гляди-и! Твой-то мужик жох. Живо какую-нибудь заведет на мешке-то.

Не первый раз слышит Прасковья такие намеки.

— Как пущай? А ты, покуда он близко, на веревочке держи его. Почаще наведывайся. Улетит — не поймаешь.

Прасковья соскоблила с ладоней тесто, завязала квашню и сердито двинула ее на лавку.

— Зачем вы все зря говорите?

— Слухи, Паша, ходят. Наши бывают в городе, тебе-то не бают, а все мне.

— А такие. — Она загадочно добавила: — Разные.

— То-то и толкую… Гляди в оба, зри в три.

— Паша, сенокос в воскресенье сама делить пойдешь, аль мне там вместе с тобой отхватить?

Дядя Яков оглядел ввалившийся в избу простенок, постучал по нему кулаком.

— Эх, Пашка, сходила бы ты к Степке, попросила бы хлыстов десять. Вывалится стена, чего тогда!

— Нет, дядя Яков, лучше сдохну, а не стану говорить ему. Опять начнут болтать: «кому — на, а кому — нет». Спасибо, на хворосте умылась. Все глаза продрали мне. Стыдно на улицу выйти.

— Дело хозяйское, не перечу. Ты когда же идешь к нему?

— В это воскресенье.

Дядя Яков ушел, а Дарья стояла у двери.

— Я тоже пойду. Забегла к тебе только сказать. Попомни слова мои.

— Люди бают, не я. Мне што… я для тебя…

Долго, облокотившись на квашню, сидела в задумчивости Прасковья.

«Нет, надо самой все узнать… Неужто и вправду он… Что я тогда делать буду?»

В воскресенье, еще до звона к утрене, Прасковья напекла сдобных лепешек, завязала их в узелок, натискала в горшок нетопленого масла, в другой наложила свежего творогу с густой сметаной, «закалила» два десятка яиц и собралась идти в город.

Петьке с Аксюткой наказывала:

С двумя узлами вышла межой на гумна, а с гумен тронулась дорогой, по ржаному полю.

Бурая зацветающая рожь тихо шелестела колосьями и клонилась от утреннего свежего ветерка; вдали ярко освещенные только что показавшимся солнцем виднелись яровые.